Филологический факультет Казанского государственного университета
Труды И.А.Бодуэна де Куртенэ
Избранные труды по общему языкознанию: В 2 т.- М.: Изд-во Акад. наук СССР, 1963.

Лингвистические заметки и афоризмы по поводу новейших лингвистических трудов В.А.Богородицкого (1903)

Лингвистические заметки и афоризмы. По поводу новейших лингвистических трудов В.А.Богородицкого (стр. 33-55). Печатается частично.

Оригинал под тем же названием в журн.: ЖМНП, ч. 346, 1903, апрель, стр. 279-334; ч. 347, 1903, май, стр. 1-37.

II. Обозрение и классификация языков

<...> «Соответственность между синтаксическим и морфологическим строем языка» не есть только частный «интересный случай» (Оч. 6)1, но должна быть принимаема вообще, a priori во всех языках.

Профессор Богородицкий совершенно справедливо указывает на то, что характерную черту американских языков составляет «„полисинтетизм" (многосоединенность)», и что поэтому языки эти называются также «воплощающими» (Оч. 6), но при этом он должен был прибавить не только, что то же самое встречается в языках северо-востока азиатского, например, в языке гиляк острова Сахалина и др., но что в известном смысле и в известной степени «воплощение» присуще тоже языкам ариоевропейским. Сюда относится хотя бы синтаксическое употребление в немецком языке глаголов, сложных с предлогами, в роде ich gebe… auf, ich gebe... mit, er wirft... heraus и т.п.

Видя в «согласовании прилагательного в роде, числе и падеже с существительным» характерную черту одних только языков семитических (Оч. 8), автор, кажется, забывает, что то же самое имеет место, например, в языках ариоевропейских.

Точно так же трудно считать отсутствие различия рода в существительных характерным признаком языков урало-алтайских (Оч. 5). Ведь то же самое свойственно значительному большинству языковых групп, т.е. всем семействам и отраслям, кроме отрасли семитической и ариоевропейской (т.е. всем языкам не ариоевропейским и не семитическим), да и то в отрасли ариоевропейской различение родов чуждо языку армянскому.

33

Говоря о том, что «в урало-алтайских языках нет такого плотного единства слова, как в языках индоевропейских», и что «суффиксы сохраняют там свою отчетливость и обособленность» (Оч. 4), следовало прибавить: 1) что в ариоевропейских языках, даже древнего, исторически известного нам строения, такою же точно «отчетливостью и обособленностью» отличаются префиксы; 2) что в среде языков ариоевропейских такое же почти строение по отношению к «флексии» и агглютинации свойственно языку армянскому, какое в среде языков угро-финских замечается в языке эстонском; 3) что децентрализованный или так называемый «аналитический» период в истории морфологического строения языков ариоевропейских и есть именно период чистейшей агглютинации.

Совершенно прав профессор Богородицкий, когда он заявляет: «Я не могу согласиться с профессором И.А.Бодуэном де Куртенэ, противопоставляющим туранскую гармонию гласных индоевропейскому ударению», — и утверждает, что «ударение индоевропейских языков необходимо сопоставлять с ударением же в языках туранских» (Оч. 5), но он несомненно ошибается, продолжая: «Ведь в последних, как и в первых, всякой форме слова свойственно определенное ударение» (Оч. 5). В том-то и дело, что формам слов в языках «туранских», т. е. урало-алтайских и угро-финских, чуждо известное определенное ударение. Морфологическая делимость слов на морфемы (корни, суффиксы, окончания и т.п.) не связана здесь вовсе с ударением. Каждому «туранскому» слову свойственно, правда, известное определенное ударение, например, на первом слоге или же на последнем, но оно ему свойственно только как отдельно произносимому синтаксическому целому, как отдельной синтаксической единице, а ничуть не как морфологически сложному целому, состоящему из морфологических частей, которые, каждая в отдельности, могут произноситься с повышением или усилением голоса. В «туранских» языках сопровождаются ударением известные слоги синтаксически неделимых слов, тогда как в некоторых языках ариоевропейских древнего, морфологически централизованного или «синтетического» строения, точно так же как и в предполагаемом состоянии праариоевропейском, ударением оттеняются известные морфемы или морфологические части слов, в противоположность другим морфемам. Я говорю в некоторых языках ариоевропейских, ибо и в области ариоевропейской есть много языковых особей, представляющих такую же акцентовку или отношения ударяемости, как языки «туранские». Так, например, язык армянский своим ударением ничуть не отличается от языков «туранских». В области языков славянских ударение в роде туранского, т. е. ударение морфологически неподвижное, свойственно северозападным областям (словацкой, чешской, лужицкой, польской), тогда как свой ариоевропейский

34

характер, т.е. характер морфологической подвижности, ударение сохранило здесь в областях восточных и южных (в области русской, болгарской, сербо-хорватской, словинской и т.д.).

Так называемая «гармония гласных» составляет теперь, правда, характеристический признак значительного большинства языков «туранских», т.е. урало-алтайских и угро-финских (Оч. 5), но она свойственна далеко не всем представителям этих языковых семей, и во всяком случае есть явление преходящее. Между прочим, нынешней эстонской языковой области чужда «гармония гласных», и только в некоторых эстонских говорах сохранились ее остатки.

Вообще характеристики языков по известным статическим особенностям должны быть заменены характеристиками по целым линиям исторического развития, но целым линиям постепенных видоизменений, проделанных языками в течение их многовековой исторической жизни. Это станет ясным ввиду хотя бы следующего факта: и языку ведаическому свойственен строй ариоевропейский, и языку английскому свойственен тоже строй ариоевропейский; а что же общего между ними? Какие можно назвать общие черты, свойственные и тому и другому «строю ариоевропейскому»? Очевидно, строй, характеризующий язык ведаический, изменился постепенно в строй, свойственный языку английскому, но изменился так основательно, что между ними замечается только весьма отдаленное сходство. <…>

III. Фонетические исследования и связанные с ними вопросы

Главную силу и заслугу нашего автора составляют его исследования по фонетике, по взаимному отношению фонетики и графики, по изучению малограмотных написаний и т.п. Поэтому я и позволю себе остановиться подольше на этих вопросах, указав сначала на мелкие промахи и неточности выражений.

Непонятно, какой такой «готический шрифт» нашел г.Богородицкий в русском алфавите. Он говорит: «Чтобы изображение звуков буквами не служило поводом к смешению проводимых мною двух точек зрения, можно бы воспользоваться двумя шрифтами русского алфавита: обыкновенным — для обозначения „звуко-артикуляций" и готическим – для обозначения „звукоощущений"» (Оч. 63). Вероятно, автор, говоря о «готическом» шрифте, имеет в виду просто курсивный русский шрифт, которым впрочем вовсе не пользуется, изображая и «звукоощущения» обыкновенным русским уставом.

35

Кстати замечу, что для полной точности и для строгого различения понятий необходимо было бы применять еще третий шрифт или третий вид букв, а именно тогда, когда дело идет не о «звуко-артикуляциях», и не о «звукоощущениях», но о графическом изображении «фонем», т.е. психических единиц или интегрованных представлений, сложившихся из отдельных звуковых впечатлений, производимых произнесением различных минимальных видоизменений одного и того же звука.

Впрочем, с технической стороны, для облегчения печатания и писания можно бы обойтись и одним шрифтом или одним видом букв, ставя только в начале, наподобие музыкального ключа или знака музыкальной гаммы, общий знак данного порядка ощущений и представлений (идей), например, ακ (или ак.) перед рядом знаков для «звукоощущений», φ (или f.) перед рядом знаков для «звукоартикуляций», ψ (или ps.) перед рядом знаков для «фонем», соответствующих данным «звукоартикуляциям» и «звукоощущениям». <…>

<…> Несомненную заслугу проф. Богородицкого в изложении фонетических вопросов составляет последовательное различение акустики и анатомо-физиологии, проводимое особенно в очерках V и VI, «Краткая физиология звуков применительно к русскому языку» и «Важнейшие данные из физиологии звуков».

К этим двум рядам фонетических понятий следует прибавить еще третий ряд, т.е. психический синтез того и другого: объединенные впечатления и представления, как со стороны и в сторону звукопроизводства, звукоисполнения, так и со стороны и в сторону звукоощущения.

Говоря в очерке IV («Об изучении русской речи») о «глубоком» исследовании фонетических явлений (Оч. 24), г.Богородицкий ни одним словом не упоминает о психической стороне звуковых явлений. В 1881 г., когда печатался впервые этот очерк и когда сам Василий Алексеевич был кончающим курс студентом, это было в порядке. Теперь однако ж следовало пополнить тогдашнее изложение, тем более что в других очерках нашего автора указывается на это весьма определенно и обстоятельно.

Исчисляя в очерке V («Краткая физиология звуков применительно к русскому языку», Оч. 30) 44 главнейших звука, проф. Богородицкий смешивает сторону психическую, т.е. фонетически объединенные представления или фонемы, и сторону физиологического исполнения фонем, т.е. звуки и их сочетания. Вследствие этого у него следуют одна за другою буквы а, œ, е, i, и, о, у, ы как вполне равноправные знаки особых звуков, тогда как œ и e могут считаться только фонационными изменениями одного и того же фонетического представления, фонемы е, точно так же, как и вместо одного представления а можно бы подставить два фонационных оттенка: а широкое (открытое) и а узкое (закрытое). Затем, хотя русские гласные ы и и произносятся различно, но

36

психически они ближе друг другу, нежели остальным гласным: они различаются только по восприятию, т.е. со стороны аудиционно-перцепционной, тогда как по первоначальному психическому толчку к исполнению, т.е. со стороны церебрационно-фонационной, это гласные тожественные, фонационная разница которых определяется сочетанием с предшествующим согласным. Весьма важно в этом отношении то обстоятельство, что ударяемые гласные ы и и образуют совершенную рифму (пыли—ходили, мыло — носило, пытка — нитка...); из других же гласных нельзя составлять таких рифмических пар.

Впрочем, это неразличение психической или церебрационной и фонационной или исполнительной стороны по отношению к звукам языка не есть вовсе личное упущение нашего автора. Точно так же поступают почти все и, может быть, даже все остальные фонетисты.

Зато, уже без больших мудрствований и без особенного различения психического и физиологического элемента в фонетике, мог бы г.Богородицкий пополнить свое обозрение гласных русского языка различением гласных ударенных и неударенных, сильных и слабых.

К утверждению г.Богородицкого, что «произношение каждого звука представляет разновидности или колебания» (Оч. 223), я позволю себе сделать поправку в том именно смысле, что психическая сторона звука не колеблется, а колеблется только его исполнение. Считая же во фразе – «черты, идущие вниз, указывают, с какими звуками или сочетаниями звуков ассоциированы рассматриваемые идеи» (Оч. 114) – выражение «с какими звуками или сочетаниями звуков» неточным, я подставил бы вместо него: «с идеями (или с представлениями) каких звуков или сочетаний звуков».

Вполне справедливо наш автор отвергает ходячее понимание русского чередования ó || å (ударение ó чередуется с неударенным и ослабленным å) как каждовременное «превращение одного звука в другой» (Оч. 231 — 232). Но при этом процесс постепенного перерождения одного из членов чередования и его постепенное отклонение в сторону от другого члена понимается и им самим не совсем точно, ибо он не принимает в соображение преемственности в ряду поколений, в связи с речью детей, начинающих говорить. У нашего автора все это совершается как будто вне естественной подкладки говорящих поколений.

Относящуюся сюда заметку в выноске на стр. 232-233 (Оч.) пополняет и развивает изложенное мною в сочинении «Próba teorji alternacyi fonetycznych» (Kraków, 1894) или в его немецкой переделке «Versuch einer Theorie phonetischer Alternationen. Ein Capitel aus der Psychophonetik» (Straßburg, 1895).

Сохраненное г.Богородицким различение «непереходного» и «переходного смягчения согласных» («эпоха непереходного

37

смягчения согласных» – Оч. 153; «смягчение переходное, такое, как к в ч или ц, г в ж и т.п.» – Оч. 153; «смягчение k в č (ч)» – Оч. 165; «начальная фаза смягчения» латинского k в с (ts)Оч. 166; «ч возникло из к, благодаря процессу смягчения» – Оч. 167; «смягченный согласный», т.е. čОч. 169) является совершенно лишним. Собственно говоря, «смягчением» можно считать только изменение k в k'; а затем слабое «мягкое» k' поддается гораздо легче влиянию стремления к изменениям, нежели сильное «твердое» k.

То, что г.Богородицкий говорит, «рассматривая с физиологической стороны изменение латинского „octo" (восемь) в итальянское „otto"» (Оч. 53), просто фикция. Ничего подобного никогда не было в действительности. Точно так же объяснение этого фонетического процесса, данное Н.В.Крушевским и приводимое здесь (Оч. 54) г.Богородицким, является объяснением односторонним и далеко не полным. Так, между прочим, «закон сочетания звуков», состоящий, по мнению Крушевского, в том, что «при сочетании звуков вообще замечаем стремление перенести экскурсию второго звука в момент первого», не может вовсе применяться к таким сочетаниям, как pа (nа), ta, (та) и т.п.

Объясняя «физиологически изменение неударенного а в слове „эдак"» (Оч. 128 — уподобление раствора рта, свойственного гласному, растворам, свойственным предшествующему и следующему согласному) и говоря об изменении глухого согласного в звонкий в середине слов между двумя гласными под влиянием именно этих гласных (например, во французском abeille, отражающем латинское слово apicula) (Оч. 55), следовало прибавить, что проявлению подобного уподобляющего влияния значительно способствует «аналитическое» или децентрализованное строение слов, т.е. строение, которому свойственны слова сросшиеся, с исчезнувшим чутьем границ между морфемами.

С самим же исторически-фонетическим процессом уподобления согласного окружающим его гласным (предшествующему и следующему) со стороны действия голосовых связок гортани (глухой согласный изменился в звонкий) можно сравнить следующие процессы, известные нам из других языков:

1) В древнегреческом исчезновение глухого гласного или придыхания (spiritus asper) в середине слов между двумя гласными, т.е. замену придыхания непридыхательным переходом от одного гласного к другому (spiritus lenis), рядом с сохранением придыхания в начале слов перед гласными.

2) Сходное явление в санскритском языке, а именно замену глухого гласного или придыхания (visarga), находящегося в конце слова, соответствующим звонким гласным под влиянием звонкого звука следующего слова.

3) В датском языке начальным согласным, сжатым или взрывным d-, b-, g- соответствуют в середине слов между гласными

38

согласные дыхательные или спиранты, δ-, -ω-, γ. Нечто подобное имеется тоже в тосканском говоре итальянской языковой области, равно как и в толиминском говоре словинской языковой области2.

4) В языке алтайском началу и концу слов свойственны согласные глухие, в середине же слов между гласными возможны только согласные звонкие или, с точки зрения работы в полости рта, слабые. Нечто подобное мы констатируем тоже в эстонском языке.

5) В романских языках латинские согласные подверглись ослаблению в середине слов между гласными, тогда как в начале слов они остались без изменения (-b- || р-; -v- || b- и т.д.). Подобные же разветвления санскритских согласных произошли в пракритских говорах. <...>

IV. Психология языка. Психологические объяснения вообще. Психологический анализ языкового процесса. Разложение на психические элементы. Части речи.

Этот отдел своих заметок я начну с указания на некоторые неточности.

Две разновидности одной и той же морфемы, ассоциируемые с двумя оттенками значения, я предпочел бы обозначать через A1A2 или А'А", а не через AB; точно так же для двух оттенков одного значения нагляднее пользоваться знаками α1α2 или α'α", нежели αα1 (Оч. 268).

Оч. 264 читаем: «Каждая морфологическая часть представляет идею значения и ассоциированный с нею звуковой комплекс». Формулируя точнее и ближе к действительности, вместо «звуковой комплекс» следовало сказать: «психический эквивалент звукового комплекса, т.е. его идею, его представление».

Говоря об исчезновении не только ъ и ь, но и других конечных гласных в русском и в других славянских языках, наш автор склонен видеть здесь влияние фонетических различий. «Кажется, что в истории русского языка исчезновение конечных неударенных

39

гласных началось с узких гласных, которые скорее могли дойти до нуля, нежели среднеширокие; ср., напр., в начале XIII в. формы тв. ед. ж. р. на -оj; вм. -ою, причем конечный -j вовсе не передан (см. Соболевский А.И., Лекции по истории русского языка, 18912, стр. 90); тогда же встречаем –ь вм. во 2 ед. повел. (см. Соболевский, ук. соч. стр. 225)». (Чт. III, 161). Между тем чисто фонетические различия здесь ни при чем. В повелительной (Imperat.), неопределенной (Infinit.) и в других формах неударенное и стало недоговариваться и затем вовсе невыговариваться в силу, с одной стороны, общего стремления к устранению конечных гласных, с другой же стороны, вследствие того, что и без этого данная форма является вполне определенною в своем значении, так что конечное чувствуется лишним: достаточным признаком Infinitiv'а служит t' (ть) суффикса, а достаточным признаком Imperativ'a как волевой глагольной формы – среднеязычность («мягкость») последнего согласного основы или даже, при невозможности по фонетическому составу этого согласного сочетаться ему с особою среднеязычною работою (при -j или , при -ж, -ш, -ч), употребление самой глагольной основы без всякого особого признака Imperativi. Зато ничего подобного не происходит с окончанием -и (-i) разных падежей (напр., кости, благодати, ночи, суши…), где без этого не была бы возможна определенность и выразительность падежной формы. Точно так же конечное -у окончания Instr. s. fem, -ojу (ою) является звуком факультативным, возможным, т.е. или действительно произносимым, или же существующим только психически, по той простой причине, что и без него уже один звуковой состав -оj (-ой) вместе с контекстом вполне ясно определяет значение падежной формы, тогда как в Асc. s. fem. подобное недоговаривание характерного для этого падежа окончания представляется пока совершенно немыслимым. Но этому недоговариванию в конце слова и затем полному исчезновению подверглись не одни только эти узкие гласные, -i (-и) и , оно распространяется в одинаковой степени и на «среднеширокие» гласные, -е, -о, -а. Довольно указать на сравнит. степ. сильней, красивей... вм. и р. с сильнее, красивее..., но всегда поле, море, ложе...; на там, как, так... из тамо, како, тако..., но всегда только сено, дело, окошко...; на -сь в делаюсь, становлюсь, защищаюсь... вм. и р. с -ся (-са) (делается, взялся...), но всегда только баба, ложка, кобыла и т.д. Следовательно, дело здесь вовсе не в фонетических различиях и фонетических условиях, а в том, что я предложил бы назвать «психическим ударением», т. е. в относительной важности данного места произношения для морфологических и семасиологических ассоциаций: присутствие «психического ударения» делает данную фонему устойчивою в ее фонационных проявлениях; при отсутствии же «психического ударения» выразительность фонемы все более слабеет и, переходя через ступень фонационной

40

факультативности, т.е. единственно возможности, но не необходимости произношения, доходит со временем и в психическом церебрационном мире до полного нуля, исчезает.

Что касается «спорадического изменения» кисть в тисть (т'íc'т'), гиря в диря (d'íp'a)..., при сохранении произношения рук'э (руке) || рука... (Чт. III, 16), то это не зависит вовсе от различия начала слова, будто бы благоприятного для подобного «спорадического изменения согласных», и конца слова, где эти изменения не совершаются, но от того, что во всех формах слов кисть, гиря... и во всех словах, им родственных, имеются всегда одни только сочетания ки, ги, стало быть, с «мягкими» к', г', между тем как в формах руки, руке «мягкое» заднеязычное к' чередуется с чаще встречающимся «твердым» к родственных форм и слов: рука, руку, рукою, рук, рукам, руками..., рукав, рукоделие... Ассоциация с подобными формами и словами с устойчивою, ибо не осложненною, заднеязычностью «твердого» к и повторение впечатлений от произношения этой фонемы с определенною, несомненною заднеязычностью поддерживают заднеязычность и «мягкого» к' форм руки, руке..., тогда как «мягкие» к', г' слов кисть, гиря..., лишенные подобной поддержки, подвергаются пассивно действию фонетического стремления к замене заднеязычных «мягких» «мягкими» переднеязычными.

Эти соображения должны, я полагаю, рассеять недоразумения и сомнения нашего автора насчет «прогибитивной аналогии» (Оч. 267–268), недоразумения и сомнения, внушенные ему покойным Н.В.Крушевским. Крушевский исповедывал догмат «непреложности и безысключительности звуковых законов». Исповедуя тот же догмат, и проф. Богородицкий заявляет: «Раз в греческом языке действовал закон постоянного» (?) «изменения междугласного σ в h и затем в нуль, то таковой процесс должен был иметь место и в таких образованиях, как *διδοσαι (→*διδοhαι…*διδοαι… *διδωι… *δíδω; ср. соответствующую форму в первом спряжении λύη), и уже впоследствии, путем аналогии, вторично образовалась форма *δíδοσαι, которая, следовательно, не является фонетическим продолжением первоначальной формы, но — новообразованием» (Оч. 267). В данном случае я не спорю с г.Богородицким и охотно мирюсь с его толкованием; но восстаю против догматичности и априорности мотивов. Если греч. δíδοσαι и есть «новообразование», то из этого еще вовсе не следует, чтобы все случаи сохранения первоначального звукового состава подходили под это понятие. Мне достаточно указать на классические примеры: 1) на сохранение в некоторых юго-западных славянских говорах конечного согласного , если оно составляет часть морфемы, повторяющейся в других морфологических сочетаниях, где за т следует гласный, тогда как прежнее конечное -т морфем изолированных (обособленных) заменено согласным -n (dom, hrom, sam..., ибо doma..., hroma..., sama..., но изолированные окончания

41

1-х лиц ед. dan, nesen, hodin..., несклоняемые sedan, osan... из прежних dam, nesem, hodim..., sedam, osam…); 2) на факультативность конечных согласных в резьянских говорах, если ими оканчиваются морфемы изолированные, рядом с постоянным произношением тех же конечных согласных морфем, повторяющихся в других формах, где сочетание со следующими гласными предохраняет эти согласные от ослабления и исчезновения (изолированное, ибо несклоняемое ре или pet «пять», но склоняемое pot «путь» всегда только pot). Эти случаи весьма напоминают только что указанное различие перерождения изолированных морфологически сочетаний к'и, г'и слов кисть, гиря в т'и, д'и (тисть, диря) рядом с фонетическою устойчивостью к'и, г'и, к'е, г'е в словах руки, ноги, руке, ноге и т.п.

Стало быть, есть двоякого рода фонетические стремления: одни повсеместные, всеобщие, распространяющиеся на все случаи появления данных звуковых сочетаний; другие же — не столь сильные и парализуемые противодействием со стороны ассоциации форм. Да иначе и быть не может. Считать все звуковые (фонационные) стремления непреложными можно бы только тогда, если бы мы решились безусловно не признавать участия психического фактора в процессе языкового общения между людьми.

––––––––––

В литовском debesìs, родственном этимологически славянскому небо небес, греческому νέφος, санскритскому nábhas..., автор выводит начальное d из прежнего n путем дисназализации или закрытия прежде открытого снизу носа, под влиянием неносовости согласного b, начинающего следующий слог, чему благоприятствовало нахождение первого слога, nе-, в самом слабом, со стороны ударения, положении (Чт. I, 32—332). Это объяснение высказывается тоже другими лингвистами, хотя возможно и некоторое сомнение в виду спорадичности или исключительности этой звуковой замены; быть может, что ей содействовала «народная этимология», т.е. приноровление этого слова к какому-нибудь другому корню с исконным d- в начале. В подтверждение этого предположения можно привести слав. девАть и лит. devynì, заменившие прежнее начальное n- согласным d под влиянием соседнего по счету слова десАть, dẽšimtis. Но если даже принять в литовском слове debesìs просто спорадическую замену прежнего n- нынешним d- под влиянием b- следующего слога, то уж во всяком случае позволительно будет усомниться в следующем соображении о мнимом параллельном явлении в русской языковой области: «Рассмотренный случай напоминает аналогичную ассимиляцию, но только в области гласных звуков, в окающих великорусских говорах: зобод'оm, зорост'от и т.п.» (Чт. I, 33 вын.). По-моему, здесь вовсе не уподобление гласного а предлога за к гласному следующего слога, но скорее уподобление внешнего вида

42

этого предлога (префикса) другим предлогам с исконным (или, по крайней мере, общерусским) о, вроде по, до, под, роз, со, во, ко... Благодаря этому разряду предлогов выработалась ассоциация идеи (представления) гласного о с идеей (с представлением) предлога или префикса. Интересно было бы подметить, какой вид в этих говорах принимают предлоги на- и над- без ударения.

–––––––––––––

Взгляд проф. Богородицкого, что «морфемы или морфологические части не суть фикции, но действительные части слов» (Оч. 250), я тем более считаю верным и единственно возможным, что сам положил его в основание одной из своих работ но психологическому рассмотрению языка, а именно «Einige Fälle der Wirkung der Analogie in der polnischen Declination», напечатанной еще в 1868 г. (Beiträge zur vergleichenden Sprachforschung, VI том).

Этот взгляд г.Богородицкий подкрепляет несколькими весьма меткими и удачными соображениями (Оч. 250-251).

Оч. 243 след. рассматривается так называемая «народная этимология» или народное словопроизводство. При этом не мешало бы определить различие между «народною этимологией» и «аналогией».

Конечно, и та и другая являются следствием преобразовывающей ассоциации слов и форм, вызывающей звуковые изменения, изменения в произношении. Но действию народной этимологии подлежат слова с неустановившейся морфологически-семасиологическою делимостью, получаемою только именно вследствие процесса «народной этимологии» или подведения темного и малопонятного под ясное и понимаемое. Так называемая же «аналогия» проявляется в словах с установившейся и определенною делимостью, и только вызывает подставление одних морфем (морфологических частей слова) вместо других. Посередине между этими двумя психически-языковыми процессами, между «народною этимологией» и «аналогией», стоит третий вид преобразовывающей ассоциации слов и форм – переразложение или переинтеграция морфологического состава слов, т.е. перемещение границ между отдельными морфемами или частями морфологически расчлененного слова, перемещение морфологических узлов или расчленений слова.

По поводу «народной этимологии» наш автор вполне справедливо замечает, что «стремление осмыслить непонятное слово зиждется на привычке к знаменательности слов» (Оч. 244).

Оч. 244-245 г. Богородицкий указывает на то, что «процесс, называемый народной этимологией, слагается из нескольких простейших процессов, встречающихся в речи не только совместно, но и отдельно, или же в частичной комбинации, в зависимости от чего конечно и общий характер процесса видоизменяется», и находит три таких «простейших процесса»:

43

1) «акустическую субституцию звуков» (или, по терминологии польского филолога Яна Карловича3), «ассонацию», assonatio);

2) «моpфологизацию» (по Карловичу, «appадикацию», arradicatio);

3) «семасиологизацию» (по Карловичу, «адидеацию», adideatio).

Как пример первого частного процесса я могу привести, между прочим, русское l'os'ip'éd (л'ос'iп'эд) вм. велосипед.

«Морфологизацию» наш автор напрасно считает «особым видом морфологического переразложения или абсорбции» (Оч. 244–245). Когда создавший слова не-бель, не-крут простолюдин слышал впервые слова мебель, рекрут, для него эти слова представлялись морфологически нерасчлененными, и ему самому пришлось расчленить их на не-бель, не-крут; стало быть, здесь не может быть речи о «переразложении», а просто только о «разложении» и осмыслении.

Если же в Чебоксарах Казанской губ. (а думаю, что не в одном только этом: городе) можно встретить произношение «дифтерик» вм. «дифтерит» (Оч. 244–245), то, конечно, не вследствие замены одного звука другим (как верно замечает г.Богородицкий), а просто потому, что сочетание звуков -it (-um) не есть для русского суффикс, между тем как живой уменьшительный суффикс -ик так и напрашивается на принятие его в состав этого морфологически непонятного, ибо нерасчлененного слова.

Для пояснения «семасиологизации» автор приводит интересный автобиографический случай из своего детства:

«В разговорах я слышал слово «полиция» (напр., «взять в полицию» и т. п.), но ни разу не видел полиции, и у меня — помню хорошо — сложилось тогда представление о ней на основании созвучного слова «полица», так что, представляя себе полицию, я воображал себе дом или комнату и непременно «с полицами» по стенам. Так я толковал себе слово «полиция», которое не имело в моем уме достаточной конкретности, посредством созвучного слова, близко мне знакомого и, следовательно, имевшего в моем уме полную конкретность» (Оч. 245).

Другим примером, поясняющим семасиологизацию, служит здесь случай, почерпнутый из «Воспоминаний» Полонского о детстве Тургенева:

«. . . после обедни маленький Тургенев сообщил за столом, что он знает, как зовут дьявола: его зовут Мемом. На вопрос, откуда это стало ему известно, он пояснил, что в церкви дьякон говорит: «вон, Мем!», а кого же он станет гнать, как не дьявола» (Оч. 245).

44

К сожалению, это пример не совсем ясный. Прежде всего следовало объяснить, какое изречение дьякона могло быть воспринятым акустически как «вон Мем». <...>

По поводу так называемого «опpóщения» или интеграции в одно неделимое целое слов, прежде морфологически расчлененных, наш автор вполне верно замечает, что «восприятие сложных слов в качестве простых в особенности падает на период детства (на долю каждой новой генерации), благодаря преимущественной роли в этом возрасте ассоциации по смежности, посредством которой устанавливается тесная связь образа или представления с его названием как простым символом. Таким образом слова, новообразованные предшествующею генерациею, у которой они чувствовались в своем морфологическом составе, могут стать простыми для чутья следующей генерации» (Оч. 2582).

Точно так же вполне верно проф. Богородицкий разъясняет вопрос, почему обычно окончания и суффиксы отрывают звуки своей предшествующей (материальной) морфемы, а не наоборот. «Такое направление зависит от большей повторяемости в речи формальных элементов но сравнению с материальною частью слова. В самом деле, какое-нибудь слово κοǔφος; в повседневной речи грека гораздо реже произносилось, чем, например, окончание -ος, -ου и др. от слов второго склонения вообще. Эта большая частота употребления формальных элементов слова – окончаний и суффиксов – и была причиною того, что они, имея в массе случаев известный звук или комплекс звуков впереди себя, стали ассоциироваться между собою по сходству уже совместно с этим так часто повторяющимся перед ними звуком или комплексом звуков» (Оч. 275-276).

В связи с этим находится остроумная догадка нашего автора о происхождении так называемых тематических гласных и образовании первичных суффиксов, например, о происхождении тематического ĕ||ŏ в именах. «В индоевропейском праязыке был ряд односложных корней, кончавшихся этим гласным (ср. qo-, to- и пр.), который в таком случае вовсе не имел знаменательности, а затем он отошел к окончанию (т. е. –o-s, -os, -о-т и т. д.), которое в этом виде стало затем по аналогии прибавляться к иным корням, кончавшимся на согласный» (Оч. 276-277). Иными словами: части корневых морфем, т.е. их последние звуки, гласные и даже согласные, стали со временем «тематическими гласными».

–––––––––––

Утверждения нашего автора, что «вообще ударение нередко служит средством дифференциации» (Оч. 269), следует ограничить в том именно смысле, что это возможно в русском языке и в других языках с морфологически подвижным ударением, но ничуть

45

не в языках, в которых ударению присвоена единственно роль усиливать известные слоги фонетических слов.

–––––––––

Совершенно справедлива критика ошибочного понимания опрощения слов и выражений (Оч. 259). Действительно, только «лингвист сложное слово, которое чувствует уже простым, вместе с тем разлагает на морфологические части», вследствие чего «у него возникает представление о том, что сложные слова стягиваются в одно нераздельное слово», или же, другими словами, что «морфологические части сливаются одна с другою в одно нераздельное целое», и он «рассуждает о направлении слития, видит тут поглощение (абсорбцию), рассуждает о том, какая морфологическая часть поглощает и какая поглощается. В действительности же в этом случае не происходит ни стяжения, ни слития, ни абсорбции, но просто слово, прежде бывшее сложным, воспринимается как простое» (Оч. 259). Но не следует забывать, что эта справедливо нашим автором критикуемая ходячая формулировка основывается на недосказанности и на олицетворительном понимании известного ряда явлений. При этом рассматриваются только «внешние» явления в их предполагаемой взаимной связи, без их «внутреннего» психического двигателя.

Хотя «переразложение» может фактически совпадать с «абсорпциею», но все-таки это понятия существенно различные, и поэтому выражение «переразложение или абсорбция» (Оч. 244, 264) представляет логическую неточность.

––––––––

Совершенно верное объяснение возникновения формы овторник через «пропорциональную аналогию»:

«вогонь: огонь = вовторник: х

х = овторник» (Оч. 260)

следует дополнить замечанием, что сочетание во вторник очень часто употребляется и, стало быть, преобладает в системе форм, ассоциируемых со словом вторник, вследствие чего при репродукции на поверхность переплетенных друг с другом психических ассоциаций всплывает прежде всего это сочетание как первичное, и уже от него образуются другие формы, с именит, ед. овторник включительно. Точно так же объясняется Аршава из Варшаву, Варшаве вместо в Варшаву, в Варшаве.

По поводу слова овторник профессор Богородицкий вооружается против понятия «пропорциональной аналогии». В такого рода случаях «решение пропорции, нахождение четвертого пропорционального к трем данным» ему «кажется неверным». Ведь тут «не происходит никакого решения пропорции, и вовсе нет трех данных; но в силу многих упражнений образуется привычка к известным отношениям, например, вогонь: огонь... Слово «вовторник», будучи услышано, в силу известного сходства может присоединиться к этой группе,

46

и вот возникает произношение «овторник» (в тот момент, когда доведется произнести это слово), но возникает без решения какой бы то ни было пропорции» (Оч. 261). Совершенно верно, хотя бы уже по тому простому соображению, что пропорции применяются к отношениям количественным, тогда как здесь количественность остается в стороне. Но ведь, я полагаю, никто не берет выражения «пропорциональная аналогия» в арифметическом смысле, а все пользуются им как весьма удобным, сокращенным способом описания данного первичного психического процесса.

–––––––––

Говоря об ослышке, вследствие которой вместо французского ami послышалось русское ån’í (они) (Оч. 239, 2401, 35), наш автор не подчеркнул того важного обстоятельства, что французское слово было произнесено в русской общественно-языковой среде, уже по одному этому настроенной, так сказать, на русский лад, предрасположенной воспринимать все слышанное более под углем русского, нежели французского языка. Лишь только забывается или ослабевает случайный, преходящий «ключ» (в смысле музыкального ключа) воспринимания на французский лад, сейчас же берет перевес главный ассоциационный элемент, т.е. идея или представление своего, родного языка. Общая почва данного языка является главным ассоциативным звеном.

Что касается акустического смешения французского ami (с «мягким» т', м', особенно в произношении русского) и русского они (с «мягким» н'), то оно объясняется большою акустическою близостью согласных «мягкого» м' и «мягкого» н' и, следовательно, этих целых звуковых комплексов. Впечатление от различной локализации произношения в полости рта (при м' – губной, при н' же – переднеязычной) значительно ослабляется не только общим носовым резонансом, но тоже общею среднеязычностью, т. е. примесью среднеязычного, «смягчающего» шума.

Точно так же слабою главною «артикуляцией» (точнее – работой) согласных н' и м' вследствие их «мягкости» объясняется легкость замены слова мебель путем «народной этимологии» через слово «небель», «не-бель» (Оч. 234, 2342), равно как и появление на польской языковой почве слов niedźwiedź (медведь), Mikołaj (Николай) и т.п. Подобное смешение восприятия «твердых», несреднеязычных n (н) и т (м) случается гораздо реже.

–––––––––––––

Вполне прав профессор Богородицкий, считая части речи «действительными категориями нашего ума» (Оч. 2541), но при их распределении он смешивает, как это постоянно водится, принципы классификации: 1) морфологический; 2) синтаксический; 3) семасиологический, лексический, – забывая о своем же собственном замечании: «Имея в виду на основании возможно

47

широкой индукции обосновать классификацию частей речи, нужно установить точки зрения: точка зрения формальная и семасиологическая и отношение их к точкам зрения синтаксической (члены предложения) и логической (категории); статическое и сравнительно-генетическое изучение» (Оч. 282).

Так называемые «числительные» и «местоимения», и в особенности числительные, в модификации прилагательной (Оч. 280) являются, с морфологической точки зрения, просто прилагательными. Точно так же просто прилагательными следует считать так называемые «причастия», в отличие от «деепричастий» (см. Оч. 281).

Вполне справедливым следует признать воззрение нашего автора на местоимения как на культурные средства, т.е. «не как на замену имен», «но как на самостоятельное явление чрезвычайной важности, указывающее на развитие культурного общения человека с ему подобными» (Оч. 291).

При «междометиях» и их особом виде, «звукоподражаниях», составляющих «первоначально род рефлексов со слуха на орган произношения» (Оч. 292), следовало упомянуть о так называемых, по терминологии И.И.Срезневского, «глагольных частицах».

Только при слишком большой ученой уверенности можно утверждать, что «словесный символ» «локализуется в третьей лобной извилине» (Оч. 289). <...>

IX. «Казанская лингвистическая школа»

В предисловии к своим «Очеркам» проф. Богородицкий упоминает о «Казанской лингвистической школе» и причисляет себя к ее последователям. С другой стороны, известно, что упоминание о «Казанской лингвистической школе» вызывает у некоторых ученых, даже вполне серьезных и безукоризненных, ироническую улыбку и игривое, опереточное настроение. Поэтому я считаю нелишним воспользоваться этим случаем и поговорить объективно и без предубеждений об этой злополучной «школе».

Что нечто подобное существует, в этом не может быть ни малейшего сомнения. Ведь есть же люди, заявляющие без стеснения о своей принадлежности к «Казанской лингвистической школе»; есть известные, общие всем этим людям, приемы изложения и взгляды на научные вопросы; есть, наконец, известное, если не враждебное, то, по крайней мере, недоброжелательное отношение к «представителям» этой школы. Это последнее обстоятельство способствует, может быть, сильнее всего обособлению и сплочению этой «лингвистической школы». Здесь повторяется в миниатюре столь обыкновенное явление объединения известной группы людей под влиянием неприязненного к ним отношения со стороны так называемых «ближних». <...>

48

Возникновению, если не «лингвистической школы», то, по крайней мере, непритворного интереса к лингвистическим вопросам среди учащейся молодежи Казанского университета (и одно время тоже Казанской духовной академии) способствовало прежде всего личное отношение к этой молодежи со стороны официального местного представителя сравнительной грамматики индоевропейских языков, начавшего там свои чтения с 1875 г. Этот так называемый «основатель Казанской лингвистической школы» относился к студентам не как генерал или, по крайней мере, штаб-офицер к нижним чинам, но как старший товарищ и научный руководитель к начинающим заниматься.

По уставу 1863 г. над каждым из профессоров висел дамоклов меч нового выбора по истечении 25-летия и, затем, через каждые пять лет. Поэтому некоторые из этих господ, боясь конкуренции молодых ученых, предполагаемых преемников, старались скорее препятствовать, нежели помогать появлению новых специалистов по их кафедре. У так называемого «основателя Казанской лингвистической школы» не было ни капли подобного опасения, и он, как в других случаях, так и в этом, руководствовался единственно успехом самого дела, а ничуть не своими личными выгодами. Поэтому он с самого начала старался по возможности больше учить, не держа знаний под спудом и развивая самостоятельность учеников.

В виду этого он не дорожил временем, в ущерб даже своей личной научной производительности. Бывали годы, когда при пяти или шести часах университетских лекций и при четырех часах чтений в духовной академии он устраивал, кроме того, двойные занятия у себя на дому: с одной стороны, privatissimum, состоявшее в ознакомлении прежде всего оставленных при университете профессорских стипендиатов и других специалистов с избранными отделами науки (вроде, например, чтения Ригведы, диалектологических упражнений, ознакомления с сочинениями по физиологии звуков или антропофонике и т. п.), с другой стороны, нечто вроде грамматического или лингвистического общества, участники которого сообщали рефераты о прочитанном или же продуманном, знакомили других с содержанием своих самостоятельных работ, обменивались мыслями и т. п. На подобные сверхштатные, домашние занятия уходило от шести до восьми часов в неделю. В этих лингвистических кружках господствовало общее воодушевление и горячий интерес к науке: и «руководитель» и «руководимые» воздействовали друг на друга и создавали настоящую научную атмосферу.

Правда, сам «руководитель» и «основатель Казанской лингвистической школы» отличался неудовлетворительною научною подготовкой и небольшим запасом знаний, но все-таки и этого капитала хватало пока для вызова живого обмена и оборота мыслей и для верного понимания научных фактов. «Руководитель»

49

давал все, что мог, выкладывал перед слушателями и участниками практических занятий все свои знания и общие замечания, без зависти, не оберегая ревниво и завистливо своей «умственной собственности» перед непосвященным взором. К некоторым выводам и «руководитель» и «руководимые» доходили общими силами, общим трудом. Последствием этого бывало иногда то странное обстоятельство, что слушатели и «руководимые», получив от «руководителя» известные мысли и указания не только в зародышном, но даже в более или менее развитом виде, до такой степени с ними осваивались и считали их своею исключительною собственностью, что, когда «руководитель» позволял себе воспользоваться в печати своими же собственными мыслями, он подвергался упрекам, если не в плагиате, то, по крайней мере, в том, что лишает других возможности от своего собственного имени сказать «новое».

В «лингвистическом обществе» или так называемых «субботних вечерах» принимали участие не только слушатели устраивавшего эти вечера, не только молодые люди, причастные к университету или же к духовной академии, но тоже некоторые посторонние лингвисты и филологи. Одним из самых усердных посетителей и участников этого кружка был тогдашний инспектор татарских училищ, ныне академик императорской Академии наук в Петербурге, В.В.Радлов. Косвенным же виновником возникновения правильно устраиваемых лингвистических собраний был Н.В.Крушевский, сначала профессорский стипендиат и вскоре затем приват-доцент, доцент и профессор университета. Одним из самых способных и понимающих слушателей и участников практических занятий был студент духовной академии Владимир Плотников (впоследствии преосвященный Борис, умерший в прошлом или запрошлом году). Из слушателей Казанского университета, принимавших участие в лингвистических беседах сначала в качестве студентов и, затем, отчасти уже как профессорские стипендиаты, сделались специалистами по языковедению: В.А.Богородицкий (разбору сочинений которого посвящена настоящая статья), С.К.Булич (ныне в Петербурге) и А.И.Александров (в настоящее время профессор Казанского университета). Посещали тоже эти занятия и принимали в них участие – одни по собственному желанию и интересуясь языковедением, другие же по обязанностям службы, как оставленные для приготовления к профессорскому званию по смежным с языковедением кафедрам: весьма дельный философ, ныне покойный, С.П.Орлов, да затем специалисты по русскому языку и словесности и по другим предметам; А.С.Архангельский, П.В.Владимиров, А.А.Царевский, А.И.Анастасиев, Н.С.Кукуранов и другие.

Вне Казани считает себя сторонником и приверженцем «Казанской лингвистической школы» выдающийся польский лингвист К.Ю.Аппель.

50

С уходом в 1883 г. самого «основателя» из Казани то же лингвистическое направление продолжалось, кроме Казани, сначала в Дерпте – Юрьеве (1883 – 1893) и затем в Кракове (1894 –1900).

Все это составляет, так сказать, внешнюю историю этой так называемой «Казанской лингвистической школы». Но в чем же состоит ее внутренняя сторона, ее содержание, ее отличительные признаки?

С самого начала своих чтений так называемый основатель «Казанской лингвистической школы» указывал прежде всего на важность строгого различения букв и звуков. Это может показаться слишком элементарным, так что, пожалуй, даже смешно говорить об этом. Однако же это далеко не так маловажно, если сообразить, что даже некоторые знаменитые лингвисты не в состоянии сладить с этим различением надлежащим образом, а между тем без подобного различения не может быть речи о вполне научном, объективном сопоставлении и исследовании фактов языка.

Затем, с самого же начала чтений по языковедению в Казанском университете подчеркивалась важность различения фонетических и морфологических частей слов, важность различения фонетической и морфологической делимости слов, важность различения чисто фонетического (физиологического) и психического элемента в языке, важность различения изменений, совершающихся каждовременно в данном состоянии языка, и изменении, совершившихся в истории, на протяжении многих веков и в целом ряду говорящих поколений, важность считаться с требованиями географии и хронологии по отношению к языку (разные наслоения языковых процессов), преимущество наблюдений над живым языком перед догадками, извлекаемыми из рассмотрения памятников, великая важность анализа и разложения сложных единиц на их отличительные признаки и т.д.

При этом проповедывалась полная равноправность всех языков, полная демократизация объекта исследования. Нет языков привилегированных, аристократических, все языки заслуживают внимания языковеда и всестороннего изучения – вот лозунг «Казанской лингвистической школы», хотя, конечно, не ее одной. В связи с этим находилось признание важности диалектологии, признание важности изучения новых языков, представлявшихся филологам, воспитанным на древних и средневековых предрассудках, языками вульгарными, языками неблагородными и лишенными прав. Это и высказывает проф. Богородицкий, говоря: «Верный принципам Казанской лингвистической школы, ...я полагал, что для лингвиста первою и главнейшею заботою должно быть возможно полное и всестороннее наблюдение и изучение явлений живой речи» (Оч., предисл., стр. 1).

Если эта точка зрения не может вовсе считаться исключительным признаком «казанцев», ибо ведь многие лингвисты второй половины XIX столетия занимались главным образом исследованием

51

живых языков, то зато уж гораздо реже можно было встретить требование, постоянно высказываемое и осуществляемое так называемым «основателем Казанской лингвистической школы», а именно требование стоять на точке зрения объективно-психологической, всесторонне исследовать психику индивидов, составляющих данное языковое общество (Sprachgenossenschaft), не навязывать языку чуждых ему категорий, а доискиваться того, что в нем действительно существует; доискиваться же этого путем определения «чутья языка» (Sprachgefühl) или объективно существующих языковых и внеязыковых ассоциаций. Как мы видели, эта объективно-психологическая точка зрения свойственна тоже сочинениям профессора Богородицкого.

Существенным признаком «Казанской лингвистической школы» является стремление к обобщениям, стремление, многими порицаемое и даже осмеиваемое, но тем не менее стремление, без которого немыслима ни одна настоящая наука. В области точных наук, в области наук в полном смысле этого слова, только обобщениями определяется степень действительной научности; по мнению же многих историков и филологов старого закала, всякие обобщения мешают положительной науке, которая должна-де ограничиваться одною только регистрацией фактов. В новейшее время уже и филологи и историки-летописцы должны были уступить общенаучным требованиям, наподобие того как члены разных вероисповедных организаций пользуются изобретениями физики, химии и других наук и, скрепя сердце, притворяются сторонниками новых научных теорий.

У самого «основателя Казанской лингвистической школы» это стремление к обобщениям, проявившееся еще в его первых лингвистических трудах, усиливалось потребностью реакции против мертвящих, духоубийственных разглагольствований, которые приходилось ему выслушивать от его петербургских «руководителей», видевших всю задачу языковедения в издании памятников ив составлении более или менее бессмысленных словарей.

Рядом с действительными положительными свойствами были у «Казанской лингвистической школы» крупные недостатки, значительно умалявшие ее значение.

Одним из этих недостатков следует признать проявившееся с самого начала стремление к радикальным реформам и к смелому разрушению многих старых воззрений без возможности заменить их достаточным количеством новых. Высказывалось много новых мыслей, которые однако ж оставались большею частью набросками и недомолвками, без надлежащего развития. Правда, и такие необоснованные общие мысли могут стать плодотворными, если им удается пасть на соответственную почву; но в том-то и дело, что такая почва или не всегда под руками, или же она сама не успевает переваривать брошенных в нее семян с требуемою скоростью.

52

Отсутствие надлежащего развития общих мыслей и низведение их на степень набросков и недомолвок зависело в значительной степени, во-первых, от недостаточной научной подготовки самого начинателя и «основателя школы», затем – от недостатка времени и, наконец, – от неуменья толково работать.

Мы забывали о той давно подмеченной истине, что не все новее хорошо и не все старое заслуживает быть забракованным и выброшенным, но тем не менее и от нашего «нового» осталось кое-что хорошее и полезное.

Важную роль в развитии и своеобразном направлении Казанского лингвистического кружка сыграл покойный Н.В.Крушевский, кончивший историко-филологический факультет в Варшаве, прослуживший три года преподавателем Троицкой гимназии и, затем, в 1878 г. явившийся в Казань для занятий языковедением под руководством нижеподписавшегося. Крушевский, сначала очень мало подготовленный по части самого языковедения, благодаря, однако ж, с одной стороны, врожденным способностям и философской подготовке, с другой стороны, усиленным занятиям при моем участии, очень быстро одолел первые трудности и мог считаться дельным специалистом. Вскоре он заявил себя основательными монографиями на разные лингвистические темы, а его «Очерк науки о языке» остается до сих пор одним из лучших общелингвистических сочинений не только на русском языке. Но Крушевский попал в крайность и видел всю свою задачу и вообще задачу лингвистов в высшем стиле в одних только обобщениях, хотя бы и без достаточной фактической подкладки. А как раз ему-то и не доставало фактической подкладки, так как нельзя же было приобрести ее в столь короткое время. Чтобы закрыть и перед самим собою и перед другими разные значительные пробелы в своем знании частностей и фактов, Крушевский стал выказывать явное презрение к частным кропотливым исследованиям. Это презрение делалось почти болезненным и стало сопровождаться несомненною манией величия (megalomania), в зависимости от постепенного вырождения мозга, жертвою которого этот несчастный человек пал в 1887 г., через несколько лет после моего ухода из Казани.

Одним из недостатков «Казанской лингвистической школы» была попытка создать целую массу новых научных терминов, хотя, с другой стороны, некоторые из этих терминов оказались весьма пригодными и необходимыми и во всяком случае свидетельствовали о новых взглядах и о новом понимании научных вопросов. Таким образом, хотя новая терминология в своем чрезмерном развитии и была недостатком, но зато в умеренных пределах составляет достоинство и заслугу «Казанской школы».

В связи с терминологией стоят формулы, с помощью которых мы старались представить или разложение целого на части, или же последовательность языковых процессов. Некоторые из этих

53

формул не признаются проф. Богородицким. Рекомендуя читателям мою книгу «Из лекций по латинской фонетике. Воронеж., 1893» как «единственный подходящий труд» «в русской литературе», он прибавляет: «причем в этом труде непонятные формулы читатель без стеснения может оставить в стороне» (Оч. 1651).

И вот я позволю себе защищать эти свои формулы. Правда, они крайне неуклюжи и, так сказать, неповоротливы; но они, во-первых, основаны на верном принципе, а во-вторых, вполне понятны. Принцип, легший в основание этих формул, есть принцип анализа сложного целого на его составные свойства, и символом этого анализа являются мои формулы. Руководствуясь тем же принципом, Jespersen и другие датские фонетисты пытались давать подобные же формулы, хотя в несколько другом виде. Анализ, разложение на признаки, составляет во всех науках начало точного исследования. Мои же формулы так просты и удобопонятны, что их поймет всякий, лишь бы только у него было желание понимать. А если мои формулы непонятны, то равным образом и, пожалуй, даже более не понятны формулы, рассеянные в сочинениях проф. Богородицкого (см. напр. Оч. 222—224,226—227, 230, 232, 240, 241, 252, 253, 264, 268 и т. д.).

Выше я заметил, что «Казанская лингвистическая школа» вносила нечто новое в науку. Да, для Казани, а может быть, и для некоторых других центров просвещения в России это было безусловно новое. Не так, конечно, с точки зрения истории науки вообще. Многое из казавшегося нам новым возникло и в других местах, совершенно от нас независимо, а иногда раньше нашего и лучше нашего. Но, как бы то ни было, мы сохраняли свою самостоятельность и к чужим, заимствованным нами взглядам относились всегда критически.

Теперь сам «основатель Казанской лингвистической школы» во многом изменил свои взгляды, хотя, собственно, только развивал последовательно то, что в зародыше и в зачаточном виде было свойственно изложенным выше принципам этой «школы».

Впрочем, эти принципы, это направление, в первоначальном ли или же в несколько видоизмененном виде, проявлялись публично, т.е. в печати и с профессорской кафедры, далеко не всеми участниками бывшего Казанского лингвистического кружка. Некоторые из них ничего не печатали и нигде не преподавали; другие печатали, но такие труды, в которых трудно развивать лингвистические теории; иные, кажется, просто не поняли сущности ученья и остались только страдательными участниками общества. Усвоило же себе и распространяло принципы «Казанской лингвистической школы» не более трех-четырех человек, а этого еще мало для того, чтобы говорить о «школе» в полном смысле этого слова. Конечно, у бывших участников Казанского лингвистического кружка, посвятивших себя преподавательской деятельности в том или другом

54

университете, были опять ученики, но, сколько мне известно, их пока тоже слишком мало.

Другое дело «Московская лингвистическая школа». Там это название может применяться с полным правом. И не мудрено. И сам основатель этой школы обладал более солидною подготовкой и умел сосредоточиваться на известной сфере вопросов; и умел он работать более методически и более основательно. И деятельность его в одном и том же месте была гораздо продолжительнее. И город Москва не то, что Казань; и Московский университет не то, что Казанский. И число посвятивших себя языковедению было в Москве гораздо больше, нежели в Казани, так что неудивительно, что между ними оказалось столько замечательных ученых.

Но как бы то ни было, и не подлежащая никакому сомнению «Московская лингвистическая школа», и помещаемая под знаком вопроса «Казанская лингвистическая школа» служат лучшим доказательством, что и в историко-филологических факультетах русских университетов, несмотря на все стеснения и на неблагоприятную для научной деятельности организацию преподавания, можно было приготовлять самостоятельных специалистов по языковедению. Конечно, в последнее время, при обязательных, сверху навязываемых, однообразных планах преподавания, при той странной роли, какую приходится разыгрывать классической филологии как предмету, обязательному для всех студентов факультета и, следовательно, тормозящему свободное изучение других наук, появление специалистов по языковедению без продолжительных занятий по окончании университетского курса сделалось почти невозможным.

54

Примечания

1. Принятые Бодуэном сокращения: Оч. — «Очерки по языковедению и русскому языку». Казань, 1901; Чт. – «Из чтений по сравнительной грамматике», вып. I (Варшава, 1895; отд. отт. из РФВ) и III (Казань, 1900; отд. отт. из «Уч. зап. Казанского университета»). — Сост.
2. По поводу итальянских говоров наш автор сообщает между прочим: «В отделе заднеязычных согласных нужно указать только на существование в калабр. глухого спиранта χ, не известного литературному языку, и на случаи густого придыхания в тосканском (флорент.) на месте литературного k между гласными, например, в словах росо «мало», la calza «чулок»». Это сообщение следует пополнить в том смысле, что и в тосканском говоре это не «густое придыхание», а согласный x, появляющийся вместо k в таких же условиях, в каких вместо t является Ω (вроде английского глухого th), φ (билабиальное f, ф) вместо р, звонкое δ (вроде английского звонкого th) вместо d, ß (w, билабиальный звонкий спирант) вместо b и, наконец, γ (заднеязычный звонкий спирант) вместо g.
3. «Słóworód ludowy przez Jana Karłowicza». Osobna odbitka z «Dwutygodnika naukowego». Kraków, 1878.

Оглавление



Главная страница сайта
 
Ученые КЛШ
 
      Труды
        И.А.Бодуэна
        де Куртенэ
      О Бодуэне
        де Куртенэ
      Материалы
        Бодуэновских
        чтений
      Интернет-
        ресурсы
   

    Новости | Персоналии | История | Материалы | Контакты | О сайте | Письмо web-мастеру