Филологический факультет Казанского государственного университета
Труды И.А.Бодуэна де Куртенэ
Избранные труды по общему языкознанию: В 2 т.- М.: Изд-во Акад. наук СССР, 1963.

Вспомогательный международный язык (1908)

Вспомогательный международный язык (стр. 144—160). Печатается первая часть работы.

Оригинал под тем же названием в журн. Espero. Internacia revuo de la kultura unuigo de popolo (приложение к журн. «Вестник знания»).– СПб., 1908.– №9.– С. 354-368; № 10-11, стр. 423-429. Ср. выше, №10.

1. Мое личное отношение к этому вопросу

Я вовсе ни эсперантист, ни приверженец какого-либо другого вспомогательного международного языка. Ни одного из этих языков я не знаю в достаточной степени для того, чтобы владеть им свободно. Правда, я понимаю язык Эсперанто, читаю без затруднения всякие составленные на нем тексты, да, кроме того, понимаю людей, пользующихся им как органом устного общения. Я понимаю тоже в большей или меньшей степени некоторые другие искусственные языки, конечно, из числа самых легких.

Во всяком случае, я не состою ни в фанатиках, ни даже в безусловных сторонниках какого бы то ни было искусственного международного языка. Я являюсь только беспристрастным, хотя, к сожалению, недостаточно подготовленным, критиком.

При этом я считаю необходимым исправить сказанное мною в статье «Zur Kritik der künstlichen Weltsprachen» о количестве времени, потраченного мною на ознакомление с языком Эсперанто. Я сказал там, что для этой цели я употребил в общей сумме 2 недели времени, при 12-ти часовом рабочем дне, т.е. 12x14=168 час. Таким образом, я дал проф. Лескину в руки оружие против меня, ибо на основании этого моего сообщения он пришел к выводу о большой трудности языка Эсперанто (см. К.Brugmann и A.Leskien. Zur Frage der Einführung einer künstlichen internationalen Hilfssprache, в «Indogermanische Forschungen», XXII, стр. 394, то же в отд. отт. Strassburg, 1908). Между тем этот мой расчет был просто следствием минутного бессмыслия и необдуманности. Ибо столько более или менее времени я употребил тогда на ознакомление со всем вопросом искусственных международных языков, стало быть, на чтение сочинений по истории предмета, на изучение слегка разных других искусственных языков и т. д. На одно Эсперанто я употребил тогда самое большее 20-25 часов, и уже после каких-нибудь 10-ти часов я мог его вполне свободно читать и понимать.

144

Тем не менее ни язык Эсперанто, ни какой-либо другой в этом роде мне вовсе не дорог. И вообще ни один язык в мире мне не дорог и не имеет в моих глазах никаких прав. Не тот или другой язык мне дорог, а мне дорого право говорить и учить на этом языке. Мне дорого право человека оставаться при своем языке, выбирать его себе, право не подвергаться отчуждению от всесторонней употребляемости собственного языка, право людей свободно самоопределяться и группироваться, тоже на основании языка.

II. Краткая история идеи международного языка и ее воплощений. Библия. Насильственное навязывание преобладающих языков и насильственная ассимиляция одних племен другими. Лейбниц и его век. XIX столетие. Волапюк (Volapük), Эсперанто (Esperanto) и др. Делегация для принятия вспомогательного международного языка

Идея международного языка как соединителя разноязычных людей возникала давно, очень давно. Можно сказать, что зародыш ее был необходимым последствием того, что люди сознали, с одной стороны, многоязычность, с другой же стороны – единство рода человеческого и нужду взаимного общения.

Благодаря тоске по языковому единству создалась легенда о Вавилонском столпотворении; ибо многоязычие считалось бедствием, считалось божеским наказанием за человеческую гордость и высокомерие.

Стремление к языковому единству было одним более предлогом для осуществления «любви к ближнему», т.е. к гонению «ближнего» и к издевательствам над ним. К устранению многоязычия люди стремились различным образом, путем обид и насилий. Во имя языкового единства совершались бесчисленные преступления, гонения и истребления. Насильственное навязывание преобладающих и привилегированных языков, равно как и насильственная ассимиляция одних племен и народов другими составляют одно из могущественных течений в истории человечества.

В связи с навязыванием различных вероисповеданий появлялись тоже объединяющие языки, доступные для баловней и избранников судьбы: еврейский, санскритский, пали, арабский, греческий, церковнославянский и т. д. Но об объединении с помощью подобных «аристократических» языков отдельных обществ и народов во всей их совокупности не могло быть и речи.

Каким образом возникла идея объединения человечества с помощью искусственных языков, когда впервые она осуществилась, какие различные формы она принимала, каковы ее виды в будущем..., — обо всем этом можно найти подробные данные в сочинениях: «Histoire de la langue universelle par L.Couturat et L.Leau».

145

Paris, 1903; «Les nouvelles langues internationales, suite à l'Histoire de la langue universelle par L.Couturat et L.Leau». Paris, 1907.

Первые попытки изобрести искусственный язык с притязаниями на всемирное употребление появились во второй половине XVII столетия. Но эти изобретатели думали не столько об языке в собственном смысле этого слова, сколько о символическом обозначении отвлеченных понятий, о «философском языке».

Самым выдающимся представителем этих стремлений был знаменитый философ Лейбниц (Leibnitz).

Заслуживает внимания, что почти одновременно с Лейбницем некто Carpophorophilus (очевидно, псевдоним), немец из Саксонии, поставил себе задачу создать искусственный язык a posteriori, язык, напоминающий своим строением и своими особенностями языки существующие, языки, передаваемые путем традиции. Он обнародовал проект языка, являющегося упрощением латыни и свободного от всяких «исключений». Но время было неподходящее, и проект Carpophorophilus'а, напечатанный в «Acta Eruditorum» (Лейпциг, 1743), был похоронен в библиотеках, так что даже гг. Кутюра и Ло узнали о нем уже по обнародовании своей «Истории всеобщего языка» и могли упомянуть об нем только в дополнении к этой «Истории», в «Les nouvelles langues internationales».

Появлявшиеся затем от времени до времени попытки создавать искусственные языки постигла та же участь; они не имели успеха, и на них смотрели в крайнем случае как на курьезы (curiosa), без всякого практического значения.

XIX век, век изобретений, знаменующих собою громадный прогресс человечества в области господства над природою и использования ее энергии для общественных целей, действовал возбуждающе тоже в сфере лингвистической изобретательности и лингвистического синтеза. Все чаще некоторые умы начали ставить себе задачу создать искусственный язык для всех людей.

Однако ж все попытки этого рода оказывались неудачными, вплоть до появления католического священника Шлейера (Schleyer), великую незабвенную заслугу которого в этой области, в области воплощения идеи международного языка, составляет создание «Волапюка» (Volapük) (т.е. «всемирного языка»), воодушевившего интеллигентных людей в различных странах Европы и Америки и снискавшего себе очень многих приверженцев. Но жизнь Волапюка была недолговечна. Причиною его падения были частью его внутренние особенности, затруднявшие в высокой степени его усвоение, частью же раздоры между его распространителями, равно как и мания непогрешимости, отличающая самого изобретателя.

Падение Волапюка охладило энтузиазм идеи международного языка, но, конечно, не могло ее уничтожить. Эта идея слишком

146

могущественна и слишком жизнеобильна, а ее существование u продолжение не зависит вовсе от временных неудач. Итак, мы присутствуем при постоянных попытках ее воплощения и осуществления.

Некоторые из новейших изобретателей искусственных международных языков поступают довольно легкомысленно и сочиняют свои «языки» почти с сегодня на завтра; другие же работают целые годы, прежде чем решатся предстать со своими произведениями перед общественным судом.

К числу этих последних принадлежит доктор Заменгоф (Zamenhof), автор языка «Эсперанто», благодаря не только своим особенностям, но также счастливому стечению обстоятельств пользующегося после Волапюка самым большим успехом и все более распространяющегося. В настоящее время он насчитывает много тысяч приверженцев, преподается в публичных школах, имеет богатую (конечно, относительно) литературу, довольно значительное количество повременников, обществ в разных государствах и странах и т.д.

Этот факт неоспоримого успеха языка Эсперанто повлек за собою практические последствия. Под его влиянием на философском конгрессе, равно как и на других научных конгрессах, собиравшихся во время всемирной выставки в Париже в 1900 г., был поднят с большою настойчивостью вопрос о потребности взаимного общения всех людей в разных сферах общественной жизни, и вместе с тем было указано, что на обучение чужим языкам теряется ужасно много дорогого времени, а многоязычием затрудняются международные сношения. Вследствие этого было решено образовать постоянную «Делегацию» (Délégation pour l'adoption d'une langue auxiliaire internationale), составленную из «представителей» разных учреждений и обществ, прежде всего академий и университетов. Дело этой «делегации», следовательно, и дело выбора международного языка взяли в свои руки главным образом названные мною выше гг. Кутюра (Couturat) и Ло (Leau).

Было высказано желание предоставить решение этого вопроса академиям наук, т.е. возникшему недавно союзу академий в разных государствах и странах. Но это не выгорело, и поэтому среди самой «Делегации» был создан ее «Комитет» (Comité de la délégation), заседавший в Париже в октябре 1907 г. и пришедший к известным решениям. Об этих решениях речь впереди.

III. Различные способы решения вопроса о вспомогательном международном языке

С принятием искусственного языка как средства взаимного общения разноязычных людей соглашается только известная незначительная частичка мыслящего человечества. Многие предлагают другой способ решить этот вопрос.

147

Так, например, некоторые думают, что можно бы устранить многоязычие и облегчить всемирное общение через принятие общим международным языком одного из наиболее распространенных «живых» и путем традиции передаваемых языков. Если же одного недостаточно, тогда можно остановиться на двух, или даже на трех, а именно на языках: английском, французском и немецком.

Считаясь с собирательною психологией, мы должны такой способ решения вопроса о международном языке признать неосуществимым. Не забудем о неустранимой международной зависти и о национальной гордости. С подобным предпочтением, оказываемым, например, английскому языку, не согласились бы не только немцы, французы, но также не столь многочисленные и не столь выдающиеся народы. И именно эти не столь многочисленные и не столь выдающиеся народы могли бы, в случае выбора двух или трех языков, чувствовать себя задетыми в своем самолюбии и не согласиться на подобную постановку и решение вопроса.

Прибавим к этому экономическое соревнование. Что значит, именно с этой точки зрения, избрать, например, английский язык органом всемирного общения? Это значит дать английской книжной торговле подавляющий перевес над книжною торговлей других народов. Это значит тоже открыть доступ во все страны учителям и учительницам английского происхождения, с полным пренебрежением и устранением иноязычных учителей и учительниц. Подобное же экономическое предпочтение и пренебрежение имело бы место и в случае наделения двух или трех языков ролью языков всемирных и международных.

Кроме того, следует обратить внимание на недостатки этих уже существующих широко распространенных языков как в устной речи, так и на письме. Их произношение, их строение... все это слишком трудно для того, чтобы могло быть принято другими народами без оговорок. Во всех «естественных», традиционно передаваемых языках имеются «правила» и «исключения», т.е. имеются хронологически разные наслоения: так называемые «исключения» являются или пережитками прошлого, или же задатками будущего. А так или иначе, они составляют значительную трудность при изучении языков.

Не забудем также о чрезвычайно сложном и запутанном правописании именно этих языков, притязающих на упрочение себя в роли международных. Только немецкое правописание довольно просто; но зато, одолевая не только английское, но даже французское правописание, мы потребляем значительный запас энергии мышления.

В связи с правописанием, в отличие от произношения, находятся громадное количество гомонимов, т.е. слов, одинаково звучащих, но разнозначащих и, сообразно со значением, различно изображаемых на письме. Не угодно ли обратить внимание на следующие французские гомонимы: 1) ver, vert, vers, verre;

148

2) sang, sans, sens, sent, cent; 3) quand, quant; 4) chaud, chaux; 5) moi, mois; 6) foi, foie, fois; 7) comte, conte, compte; 8) sou, soud, sous; 9) sur, sûr; 10) mer, mère, maire; 11) mètre, maître и т.п.? А ведь такие гомонимы чрезвычайно затрудняют обучение языку и владение им.

На это можно бы возразить, что эти распространенные языки мы принимаем не такими, каковы они в настоящее время, а под условием их упрощения и усовершенствования. Да, но в таком случае это были бы уже не те же языки: французский, немецкий, английский, без оговорок, а языки переделанные, языки новые, «испорченные», или же «исправленные» (смотря по вкусу и точке зрения), стало быть, языки «искусственные», стоящие наравне с другими «искусственными» языками.

Рядом со сторонниками теперь существующих и широко распространенных «живых» языков имеются тоже любители воскрешения «мертвых» языков и снабжения их ролью международных посредников, вроде того, как средневековая латынь объединяла в одно языковое общество все народы западной Европы (мимоходом говоря, не народы, а только их незначительную привилегированную частичку, дышавшую воздухом или монастырей, или школ, или же канцелярий).

И еще одно маленькое замечание. Говорить о «жизни» или «мертвости» языков значит доказывать, что мы не понимаем сущности языка. Каждый язык является «мертвым» для тех, кто его не знает. Кто же узнает и поселит в своей голове языки греческий, латинский, древнееврейский, санскритский и т.п., оживляет их точно так же, как любой так называемый «живой» язык.

Затем, не подлежит сомнению, что эти так называемые «мертвые» языки не годятся для передачи наших новейших понятий и представлений, в своем же составе и строе они содержат такие же «недостатки» и «несовершенства», такие же «исключения», такие же пережитки различных эпох и наслоений, как и все прочие языки. Стало быть, для того чтобы сделать из них легкоуправляемые органы международного общения, надо было бы их переделывать и упрощать, т.е. заменять их языками более или менее искусственными.

Итак, если мы в самом деле желаем иметь язык всемирный, язык международный, язык легко усваиваемый разными слоями народонаселения, т.е. не только избранниками судьбы с большим запасом свободного времени, но тоже людьми беспрестанного труда, — мы должны прибегнуть к принципиальному требованию языка «искусственного», значительно упрощенного, основанного на признании однообразных формальных типов, без всяких «исключений».

149

IV. Отношение общества и ученых специалистов к этому вопросу. Притязания специалистов-языковедов. Различие теоретического и практического творчества. Открытия и изобретения. Преклонение перед бессознательностью и стихийностью. Романтизм в области науки и ее применений

Собственно говоря, не может быть речи об отношении человеческих обществ как собирательных целых к вопросу о вспомогательном международном языке. До сих пор общества вовсе еще не ставят себе этого вопроса. Им интересуются только отдельные индивиды среди различных обществ, участвующих во всемирной и международной жизни.

И вот у разных народов, среди мыслящей и сознательной публики, мы находим по отношению к идее одного международного языка и к тому или иному способу осуществления этой идеи: или фанатических приверженцев, или приверженцев мирных, или людей равнодушных, индифферентных, или, наконец, людей, настроенных враждебно, или, по крайней мере, смотрящих свысока и пренебрежительно. Эти последние отделываются от всего этого презрительными шутками, иронией и зубоскальством. К сожалению, они забывают, что великих идей нельзя заглушить ни зубоскальством, ни упрямым игнорированием.

Ученые вообще относятся пока довольно равнодушно к вопросу о вспомогательном международном языке. Более всего сторонников этого дела вообще, а главным образом языка Эсперанто в частности, набирается в ученом мирз между математиками и естественниками, вероятно, потому, что естественникам свойственно больше всего понимание прикладного знания и научного синтеза. Менее всего милостивыми по отношению к этому вопросу оказываются, пожалуй, те ученые-специалисты, которых он должен бы интересовать более всего, именно лингвисты, или языковеды. Частью они считают все подобного рода попытки вторжением непосвященных в арендуемый ими храм языковедения, частью же смотрят на всякую попытку создать языковой синтез как на абсурд.

Многим ученым и не-ученым мешает при этом врожденный им консерватизм и боязнь новизны. Они ничего подобного не слыхали от предков, и поэтому боятся нежелательных последствий.

По-моему, все претензии лингвистов по адресу не-лингвистов, все пренебрежение, оказываемое ими искусственным языкам за то, что эти языки являются созданием священников, врачей, купцов, офицеров и т.п., ни на чем не основаны и просто смешны. Где как где, но уж в области открытий и изобретений деление людей на посвященных или специалистов и на дилетантов не может быть оправдано ни логически, ни исторически. Иногда человек, по-видимому, вовсе не подготовленный, может интуитивно возыметь творческую мысль и оставить позади себя многих проведших

150

целые годы в самом добросовестном и глубоком изучении данного предмета.

Языковеды или лингвисты стоят до сих пор почти исключительно на точке зрения, признающей единственно непосредственное народное творчество. Они благоговеют перед романтическими толками о безошибочности или непогрешимости внесознательных и стихийных процессов. <...> Мы не отрицаем «безошибочности» «сил природы», природы как физической, так и психической. Но в то же время мы не можем отрицать, что в свете сознания известные продукты стихийных процессов могут не соответствовать целям, которые мы ставим себе сознательно.

Это романтическое преклонение перед безошибочностью или непогрешимостью собирательного инстинкта устранено уже из других областей душевно-общественных или психо-социальных наук. Оно устранено из области права, где обычное право и вдохновение начальства заменяются писанным законом и конституцией. Оно устранено из области воспитания, из области педагогии; оно устранено из области искусства, из области поэзии и литературы. Оно устранено из области теоретического мышления, где место легенд и стадного знания, сложившегося благодаря «стихийному» творчеству, занимает индивидуальная и индивидуально-коллективная наука.

Теперь пришла очередь на язык, дольше всех остальных общественных проявлений трактуемый как нечто неприкосновенное и свободное от вмешательства со стороны сознания. Если язык не является ни божеством, ни независимым от человека «организмом», если он просто психосоциальное орудие, если не человек существует для языка, а язык для человека, если человек имеет не только право, но и обязанность совершенствовать все свои орудия, то, очевидно, что этому совершенствованию должно подлежать и столь важное и неизбежное орудие, каким является именно язык.

Так как язык неотделим от человека и постоянно его сопровождает, то надо овладеть им и подчинить его себе еще в большей степени, нежели другие области психо-социальной или душевно-общественной жизни.

Если человек использовал энергию природы, направив «искусственные» продукты к улучшению своего быта, то почему ему не использовать с тою же целью элементов психического мира? <...>

151

V. Возможность искусственных языков. Анализ и синтез в языковедении. Различные виды искусственных языков: : 1) с точки зрения участия в них сознательного творчества; 2) с точки зрения целей, для каких они возникают; 3) с точки зрения их отношения к традиционным языкам

Кто допускает единственно внесознательное, стихийное возникновение и перерождение языка, тот, конечно, должен исповедовать догму, что «нельзя создавать язык». Однако же эта догма опровергается действительностью. У нас имеются неопровержимые факты вмешательства сознания в жизнь языка. Как только появляется письмо, как только появляется участие оптических представлений в жизни языка, как только появляются искусства орфографии и орфоэпии, искусства правильно писать и говорить, как только появляется стремление к идеальной языковой норме, — появляется тоже участие человеческого сознания в жизни языка. Между переделкою только некоторых подробностей языка и переделкою всего языка имеется различие только количественное, но ничуть не качественное.

При всяком смешении племен в отношении языка, при всяком возникновении языкового компромисса между разноязычными народами происходит упрощение форм таким более или менее образом, как эти упрощения применяются «сознательно» авторами искусственных языков. Компромиссный язык китайско-русский (язык кяхтинский или маймачинский), компромиссный язык китайско-английский (Pidgin) и т.п., – все это образцы «бессознательно», «стихийно» происшедших «искусственных» языков. Однако же при образовании этих искусственных языков была неизбежна тоже известная доля сознательного творчества.

Итак, у нас имеются известные «искусственные» языки, возникающие «бессознательно», под влиянием «стихийных» факторов, т. е. как результаты собирательного общественного труда. Но уже в этих языках мы можем констатировать содействие сознательной целесообразности или же целесообразного сознания. В значительно большей степени элемент сознания и целесообразности свойствен «языкам» условным, конвенциональным, возникающим в известных закрытых, самодовлеющих кружках и сообществах. А уже вполне сознательным выбором и обдумыванием отличаются языки искусственные в строгом смысле этого слова, языки, выдуманные или отдельными изобретателями, или же небольшою группою людей и предназначенные для того, чтобы играть роль международных языков.

При составлении таких языков применяются, по терминологии профессора Кутюра, два противоположных принципа:

1) Принцип априористический, состоящий в изобретении и установлении особых знаков мысли, по возможности

152

независимых от данного языкового материала. Этим путем возникают не языки в строгом смысле этого слова, а системы логически упорядоченных символов. Такие «artes signorum» (искусства знаков) не годятся, очевидно, для замены обыкновенных языков.

2) Принцип апостериористический, т.е. использование материала, доставляемого существующими языками, для составления «искусственного» языка, являющегося только экстрактом из них и их упрощением.

Возможен тоже третий путь, путь посpедний, т.е, соединение обоих этих принципов. Этим именно путем пошел творец Волапюка, пользовавшийся, правда, материалом существующих языков, но переделывавший его до неузнаваемости, и вообще придерживавшийся известных произвольно установленных шаблонов. Подобными же, как Волапюк, указаниями руководствовалось тоже несколько других «авторов» искусственных языков, и в особенности выдающийся творец «Голубого языка»; (Langue bleue), парижский купец Léon Bolack.

Апостериористического принципа, выраженного в формуле, что международного языка не надо изобретать, а достаточно его открыть, т.е. выделить из существующих языков, придерживаются довольно многочисленные составители «искусственных» языков, как: Lingua Catolic, Pan Roman или Universal, Novi Latin, Dilpok, Idiom Neutral, Apolema и т.д. Во главе их стоит самый популярный и самый распространенный язык доктора Заменгофа (в Варшаве), Эсперанто. Он является не более или менее обстоятельно выработанным проектом языка, а языком законченным и готовым для всестороннего употребления.

Благодаря началу максимума международности (maximum de l'internationalité), почти во всех апостериористических искусственных языках перевес заимствованных ими корней находится на стороне элемента латино-романского, так что эти языки, хотя бы, например, Эсперанто, производят впечатление нового романского наречия.

«Искусственные» языки в самом обширном смысле этого слова могут возникать для различных целей. Некоторые из них являются средством общения известных сообществ или же групп человеческих, обособляющих себя от остального человечества. Люди, пользующиеся такими языками, стараются держать их в тайне и обнаруживают их знание только перед участниками того же обособленного сообщества. Такое отношение совершенно чуждо тем «искусственным языкам», о которых здесь главным образом идет речь.

Но зато творцы этих искусственных международных языков могут ставить себе различные цели по отношению к традиционно существующим племенным и национальным языкам. Католический священник Шлейеp (Schleyer), творец «Волапюка», мечтал о том, чтобы навязать свой язык как язык отечественный

153

всему человечеству, с устранением всех существующих языков. При этом он исходил из принципа: menade bal püki bal (человечеству одному язык один). Это, очевидно, видоизменение католического лозунга: «одна овчарня и один пастырь», лозунга, который, наверно, никогда не осуществится, но которому человечество обязано многими несчастиями и бедствиями, бесчисленными потоками крови, пролитой во имя этой психопатической «идеи». В настоящее время разве только официально признанные маньяки могли бы забавляться подобными мечтаниями. А если, несмотря на это, существует неустранимое, незаглушимое стремление к международному языку, то только как к языку «вспомогательному», употребляемому в крайних случаях. При этом принимаются в соображение потребности европейско-американского общения, хотя, например, Эсперанто находит много приверженцев тоже среди японцев.

VI. Сравнение языков «естественных», возникших стихийным путем, с языками «искусственными», создаваемыми a posteriori. Что является общим обеим этим группам, а что свойственно каждой из них в отдельности? Превосходство «искусственных» языков над языками «естественными»

Ни в языке Эсперанто, ни в других «искусственных» языках, построенных по тому же апостериористическому методу, нет ничего такого, чего бы не было в языках «естественных», унаследованных путем предания, путем «стихийным». Как «естественным» языкам, так и языкам «искусственным» свойственны те же элементы и те же направления, только в другом порядке, в других соединениях и в других количественных взаимоотношениях. Все элементы языка Эсперанто и других «искусственных» языков этой категории взяты из «жизни». Это языки наши, языки мышления ариоевро-пейского, романо-германо-славянского. Следовательно, такой «искусственный» язык обладает всеми признаками настоящего языка.

Это относится одинаково к стороне произносительной, точно так же, как и к стороне построения языка, к стороне морфологической, затем к стороне значения слов, к стороне этимологии, к стороне заимствований, к стороне синтаксической, и, наконец, к стороне графической или к стороне писанного языка.

Как в «искусственных», так и в «естественных» языках более или менее одинаково укладываются ассоциационные отношения между графическими представлениями или представлениями письма и между представлениями фонетическими или произносительными. Как здесь, так и там графические представления ассоциируются прежде всего не с представлениями известных работ органов речи, а только с представлениями известных слуховых или акустических впечатлений.

154

Как в языках «естественных», так и в языках «искусственных» одним из элементов строя языка является положение в слове данной неделимой единицы и ее отношение к другим, предшествующим и следующим, единицам. Так, например, в языке Эсперанто , взятое в отдельности, обозначает имя существительное, а суффикс -оs (заключающий в себе о) – время будущее. Суффикс -i является приметою неопределенного наклонения, но в односложных словечках, mi (я), ci (ты), li (он), ŝi (она), ĝi (оно), ni (мы), vi (вы), конечное i ассоциируется с представлением личного местоимения. В суффиксе -is гласный i в соединении с s указывает на прошедшее время глагола. То же самое касается знаменательных элементов: рядом с -es, рядом с -as, -n рядом с -ni и т.п.

Наподобие того, как в «естественных» языках, одним из морфологически-знаменательных элементов языка Эсперанто является различение односложности и многосложности. Я уже указал на это, говоря о различии значения приметы -i в односложных личных местоимениях (mi, li, ni, vi) и в многосложных неопределенных наклонениях (vol-i хотеть, est-i быть и т.п.).

Нельзя тоже обойти молчанием неоспоримого превосходства языка Эсперанто над «естественными» языками в отношении правильности и ясности построения.

1) В языке Эсперанто имеется полное соотношение (полная координация) письма и произношения. Нет здесь орфографических трудностей, накопленных в «естественных» языках благодаря истории и случайности наслоений.

2) Язык Эсперанто исключает возможность недоразумений, происходящих от существования гомонимов, т.е. слов, одинаково звучащих, а по значению совершенно различных (выше я привел несколько примеров из французского языка, в котором, впрочем, многие из этих гомонимов различаются на письме). Так называемая игра слов (jeu de mots) здесь почти немыслима. Теряют, правда, от этого каламбуристы и шутники, но зато чрезвычайно много выигрывают обыкновенные смертные, дорожащие прежде всего ясностью и выразительностью языка.

3) В «естественных» языках большую и, с точки зрения не только логики, но тоже потребности взаимного понимания, совершенно нерациональную трудность составляют изменения одного и того же корня или основы в различных формах и соединениях. Так, например, в русском лед, льда, льдина, ледник, где в корне, означающем «лед», появляются то три звука (лед, ледник), причем средний может быть или гласным о (лед), или же е (ледник); то два звука (льд-, льд-ина), причем второй согласный может быть или «твердым» (льда), или же «мягким» (льдина). Точно так же видоизменения звукового состава одних и тех же корней или основ свойственны громадному большинству слов: вода, воды, воде, вóды, вод; сестрá, сестры’, сестре, сёстры, сестёр; стол, стола, столе; несу, несет, нес, нести, носить; ходить,

156

хаживать; жать жну; жать, жму и т.д. В некоторых «естественных» языках этой изменяемости корней и основ значительно меньше, чем, например, в русском, но все-таки ни один «естественный» язык не свободен от подобных чередований или альтернаций, то связанных с оттенками значения, то опять только передаваемых от поколения к поколению как пережитки прежних отношений. «Искусственный» язык Эсперанто устраняет всякие альтернации, однообразит произносительные или фонетические виды (облики) «морфем», т.е. с точки зрения значения, далее неделимых частей слов, так что эти неделимые части слов меняются единственно в зависимости от «непреодолимых сил» произносительного механизма. Так, например, неделимое по значению bon- значит «добрый», «доброта» и т.п. во всех сочетаниях. Точно так же patr- «родитель», vol- «хотеть», «воля» и т.п., far- «делать», vund- «рана», «ранить» и т.п., flor- «цвет», «цвести» и т.д. С этими неизменяемыми корнями соединяются другие корни как строго определенные показатели или экспоненты специализации форм и значений.

Вследствие этого язык Эсперанто отличается почти безусловною прозрачностью, чуждою языкам «естественным». Каждый дальше не разлагаемый морфологический элемент, знаменательный ли корень, приставка ли (суффикс, префикс и т.п.), имеет точно определенное значение и находится на своем месте в эсперантском словаре. Так, например, суффикс -аr- сообщает данному представлению оттенок собирательности (hom-o человек, hom-аr-о собрание людей, человечество и т.п.), но отдельно взятое аr- значит просто «собрание», «собирать» (ar-о собрание, ar-o-j собрания, ar-i собирать...). Глагольный суффикс -ig- значит: «заставлять что-либо делать» (французское faire, немецкое lassen) (например ir-i ходить, ir-ig-i заставлять ходить); но само ig-i как отдельное слово значит: заставлять, принуждать к чему-либо. Суффикс -et- значит уменьшительность, -о- существительное, -j- множественное число; стало быть, например, flor «цвет», flor-et-o «цветок», flor-et-o-j «цветки».

4) Помещение каждой морфологической (формально-знаменательной) единицы на своем месте в эсперантском словаре (равно как и в словарях некоторых других «искусственных» языков) значительно облегчает обучение этому языку и пользование им.

5) Во всех «естественных» языках проявляется стремление к упрощению формальных типов, к устранению нерациональных формальных различий, не оправдываемых ассоциацией с представлениями различий значения. Так, например, в русском прежнее отношение волк, волка, волцh,; друг, друга, друзh; дух, духа, дусh и т.п. было заменено более однообразным волк, волка, волке, друг, друга, друге; дух, духа, духе и т.п., по образцу целого ряда прежних и нынешних отношений вроде пол, пола, поле; дуб, дуба, дубе; стан, стана, стане и т.д. Точно так же вместо прежних рука, руцh; нога, нозh; сноха, сносh и т.п. появились рука, руке;

156

нога, ноге; сноха, снохе и т.д., по образцу вода, воде; пила, пиле; сова, сове; нора, норе и т.д. Но «естественные» языки не успеют еще избавиться от одного пережитка прежних различий, некогда так или иначе обоснованных, как уже действие новых факторов создает новые различия в таком же роде и ставит новые задачи для решения. Здесь же, в языке «искусственном», вроде Эсперанто, цель достигнута сразу, от одного взмаху. Нет здесь вовсе различий нерациональных, нет пережитков, единственно традиционных, нет начатков изменений, долженствующих совершиться в будущем. Благодаря этому язык Эсперанто не знает вовсе «исключений». Ему свойствен один единственный тип каждой категории языковых форм: одно «спряжение», одно «склонение», одна «моция» (степени сравнения прилагательных и наречий) и т.п. Если мы вспомним, сколько времени и умственной энергии необходимо потратить на то, чтобы овладеть разнообразием и богатством, хотя бы, например, французских глагольных форм, то мы поймем благодеяние, проистекающее из этого упрощения и уодноображения.

Этот радикальный способ разделаться с «исключениями» и «неправильностью» языка напоминает радикализм в других сферах общественной жизни, прежде всего в законодательстве: например, решение за один раз вопроса о гражданском равноправии, вопроса о неприкосновенности личности, вопроса о свободе печати, об одинаковости судов и т.п.

Справедливость требует отметить, что отсутствие исключений и абсолютная правильность составляют характеристическую черту не одного только Эсперанто, но тоже некоторых других международных языков, существующих пока большею частью только в виде проектов и очерков.

6) Но, пожалуй, один только Эсперанто обладает превосходством над «естественными» языками в области синтаксиса. Это превосходство достигается им через введение особых показателей или экспонентов частей речи, экспонентов, позволяющих сразу, с первого взгляда, определять, что является существительным, что прилагательным, что наречием и что глаголом. Приметою существительного является -о, приметою прилагательного -а, приметою наречия -е. Только глаголу чужда общая примета, повторяющаяся во всех формах, но тем не менее мы можем отличать глагольные формы: -i – неопределенное наклонение; -и – повелительное наклонение, точнее, наклонение воли и желания; -as – настоящее, -is – прошедшее, -os – будущее и т.д.

VII. Упреки искусственным языкам вообще и языку Эсперанто в частности

Языку Эсперанто делается упрек в монотонии (однообразии) акцента (ударения), именно в том, что его слова ударяются всегда на предпоследнем слове. Этот упрек несправедлив. В «искусственных»

157

языках произносительные оттенки не использовываются для целей морфологических и семасиологических (связанных со значением); а ведь к области произносительных оттенков; принадлежит тоже различение акцептованных (ударяемых) и неакцептованных (неударяемых) звуков и слогов. Введение такой подвижности акцента, какую встречаем, например, в языках русском, сербском, словинском, немецком и т.п., было бы большим затруднением, несовместимым с основными началами построения «искусственных» языков. В «искусственных» языках акцент может играть только роль произносительного неизбежного зла (malum necessarium) и служить единственно для отличения в предложении одних слов от других. Стало быть, ему должен быть свойствен тот же характер, что в языках польском, чешском, французском, что в языках финских, урало-алтайских (тюркских) и т.д. Выбор предпоследнего слога каждого слова для подчеркивания его с помощью усиления голоса объясняется польским происхождением составителя Эсперанто.

Польское происхождение доктора Заменгофа объясняет нам некоторые другие особенности его языка: ассоциация представлений латинских букв с, z, k, j с представлениями соответствующих им звуков; слово Moŝto, значащее «ваша милость», «ваше благородие» и т.п., и являющееся переделкою польского слова Mość, и т.д.

Упрекают тоже язык Эсперанто в том, что он является языком «смешанным», не однообразным. Я хотел бы, однако же, знать, где между «естественными» языками имеются языки однообразные, не смешанные. Если же каждый язык, племенной ли и национальный, или же индивидуальный, оказывается по необходимости смешанным, ибо составившимся как равнодействующая самых разнообразных влияний, то тем более смешанным должен быть всякий язык «искусственный».

Если одни видят в Эсперанто отсутствие однообразия и разноязычную смесь, то опять другим не нравится, что этот язык недостаточно международен, стало быть, в известном смысле, недостаточно смешан. Он, дескать, грешит против начала международности (maximum de l'internationalité), удовлетворять которое должны будто бы все «искусственные» языки. На это можно возразить, что в этой международности, в этой апостериоричности, в этом комппляторстве, в этом отыскивании элементов, общих всем языкам, надо соблюдать известную меру.

И вот в языке Эсперанто сторона значения, сторона семасиологическая составлена a posteriori тоже относительно фонетического состава простых элементов или корней, особенно при словах действительно международных; например, teatr-, tele-graf-, vers- (стих), kas- (касса), krim- (преступление), objekt- (предмет), person- (лицо), ornam- (украшать) и т.п.

Сторона же морфологическая этого языка принципиально является тоже апостериоричной, но фонетический состав формальных

158

элементов был создан большей частью a priori. И в этом-то именно я, по крайней мере, вижу преимущество. Здесь должно быть дано предпочтение произвольным символам, вроде, например, -о (существительность), -а (прилагательность), -е (примета наречия), -i (глагольная неопределенность), -и (глагольная воля, желание), -et- (уменьшительность) и т.п. Иначе пришлось бы подражать исторической случайности того или другого языка. Так, например, произвольный символ неопределенного наклонения, -i, предпочтительнее романских -ar, -er, -ir, германского -en, славянского -ti (ти), -t (т) п т.п. Подражание же обилию древнегреческого языка и введение в «искусственный» язык нескольких неопределенных наклонений (настоящего, прошедшего, будущего) является в «искусственном» языке непростительною ошибкою.

Затем мы слышим справедливые, в известной степени, жалобы на трудность передачи фразеологии различных языков. В самом деле, пословицы, сочные, чисто народные метафоры (например, смотреть сквозь пальцы, на воре шапка горит, работать спустя рукава, он себе в ус не дует и т.п.) исчезают, улетучиваются, а, по крайней мере, блекнут при перенесении их в искусственный международный язык. Но в этом я не вижу большого несчастья, особенно если сообразить, что задача такого языка состоит в трезвой, простой передаче обыкновенных мыслей при общении разноязычных людей. Ведь и без «искусственных» языков трудно переводить идиотизмы одного «естественного» языка на другие языки «естественные».

А вот еще упрек. Ведь каждый «искусственный» язык является «языком вымышленным», является «фикцией». Действительно, так. Но ведь, смотря на дело объективно, мы должны согласиться, что Эсперанто и другие «искусственные» языки представляют из себя такую же «фикцию», как и все остальные языки, языки «естественные». Ведь все языки могут жить только в индивидуальных головах, как группы языковых представлений, объединенных в одно целое общим, постоянно им сопутствующим представлением племенно-языкового, или же национально-языкового единства. А ведь то же самое относится также ко всем «искусственным» языкам.

Наконец, мы слышим упрек, что Эсперанто представляет из себя не язык, а «жаргон». Но ведь при доброй воле можно все языки переименовать в «жаргоны». Это зависит единственно от того, под каким углом мы на них посмотрим. Эта капризная терминология находится в зависимости от вкуса, от импрессии, от симпатии и антипатии. Для «истинно русского» человека «жаргоном» является язык малорусский, или украинский, а, может быть, даже и польский. Мало того, ведь так называемый «еврейский жаргон» каждому лингвисту, а и вообще каждому непредубежденному, объективно смотрящему человеку представляется таким же точно языком мысли, чувств, желаний и вожделений, как и любой другой язык.

159

Я, с своей стороны, имел бы кое-что возразить против языка Эсперанто. Прежде всего я формулирую упрек в нетрезвости, являющейся последствием влияния нетрезвых ариоевропейских языков. Эту нетрезвость я вижу, например, в образовании женских имен от имен мужских (bov-o быкъ, bov-in-o корова; patr-o отец, patr-in-o мать и т. п.), в употреблении представок или префиксов рядом с послеставками или приставками (суффиксами) в тех же формальных категориях (например, в глаголах префикс ek- для обозначения действия мгновенного, а суффикс -ad- для обозначения действия длительного: mi ek-salt-is de surpriz-o — «я подпрыгнул или подскочил от удивления», но mi salt-ad-is la tut-a-n tag-o-n — «я прыгал или скакал целый день») и т.п.

Несостоятельны тоже опасения различных скептиков, высказываемые по поводу Эсперанто.

Вот, между прочим, некоторые произносительные сочетания в Эсперанто такого, дескать, рода, что со временем они непременно подвергнутся изменению. Так, например, двухсложное сочетание kiam должно, мол, под действием обыкновенных «звуковых законов» переродиться со временем в односложное сочетание ĉam. Но эти пресловутые «звуковые законы» не так уж непреложны и свободны от исключений (точнее, уклонений) даже в «естественных» языках; да кроме того, надо помнить, что такой «искусственный» язык не предается во власть «стихийных сил», ибо он должен оставаться под постоянным контролем сознания именно как язык «искусственный», т.е. как язык сознательно созданный, сознательно передаваемый, сознательно усваиваемый и сознательно воспроизводимый. Ведь то же самое имеет место в сознательно передаваемых и воспроизводимых древних языках, вроде латинского, греческого, еврейского, санскритского... Некоторые разновидности произношения, племенного ли и национального или же только индивидуального характера, неизбежны, но в таком «искусственном» языке их можно свести до минимума.

Ввиду этого лишено всякого основания опасение, что искусственный международный язык распадается на говоры, наподобие того, как некогда распалась народная латынь. Вспомогательный международный язык усваивается не целыми народами и племенами, а только отдельными лицами среди всего человечества. Принадлежность этих лиц к разным племенам и народам наложит, конечно, особый отпечаток на способ усвоения ими международного языка, но от этого до распадения на говоры еще довольно далеко. <...>

160

Примечания:

1. «Ostwalds Annalen der Naturphilosophie», VI, 1907, стр. 419-437 отдельного издания этого труда (Leipzig, 1908). — См. наст. изд., т. 2, стр. 139-141.

Оглавление



Главная страница сайта
 
Ученые КЛШ
 
      Труды
        И.А.Бодуэна
        де Куртенэ
      О Бодуэне
        де Куртенэ
      Материалы
        Бодуэновских
        чтений
      Интернет-
        ресурсы
   

    Новости | Персоналии | История | Материалы | Контакты | О сайте | Письмо web-мастеру