Филологический факультет Казанского государственного университета
Труды И.А.Бодуэна де Куртенэ
Избранные труды по общему языкознанию: В 2 т.- М.: Изд-во Акад. наук СССР, 1963.

Фонетические законы (1910)

Фонетические законы (стр. 189-208). Печатается полностью.

Оригинал: Les lois phonétiques // Rocznik Slawistyczny.– T. Ill.– 1910.– C. 37-82.
Работа представляет собой резюме на французском языке опубликованной в том же томе журнала (стр. 1-57) польской статьи «О prawach głosowych».

Несмотря на существующую обширную литературу1, вопрос о так называемых «фонетических законах» до сих пор еще недостаточно освещен и не исчерпан. Причина этого кроется в смешении понятий, точное выяснение которых должно быть первой обязанностью лингвистического мышления.

С моей стороны было бы слишком смело утверждать, что мои скромные заметки способны приблизить решение этого вопроса; тем не менее, я полагаю, что они не лишены некоторого интереса.

Я излагаю здесь мои взгляды на метод, при помощи которого должна быть разрешена эта проблема. По существу, я не предлагаю ничего нового. Все, что здесь говорится, было уже высказано и развито другими авторами. И если я снова поднимаю этот вопрос, то, может быть, лишь потому, что мне свойственна некоторая педантичность. Я всегда упорно настаиваю на необходимости проанализировать объект исследования до конца, выразить анализ в точных и соответствующих действительности формулах, применяя со всею тщательностью и последовательностью технические термины, диктуемые этой действительностью, а также установленные символы, указывающие на элементы речевой деятельности, определенные в ходе лингвистического анализа.

Чтобы найти достаточно прочную основу для понятия фонетического закона, необходимо определить место этого понятия в его действительной сфере. Исходя из натуры человека и из его отношений к различным областям целостного бытия, необходимо признать, что все проявления человеческого существа касаются различных областей природы в ее целостности и что, исходя из этого, их надо рассматривать в тесной связи с общим миропониманием.

Явления, наблюдаемые и исследуемые теоретической мыслью, представляются нам в своей совокупности в трех или четырех

189

«мирах», т.е. в ясно отличных друг от друга группах и комбинациях.

Прежде всего перед нами космос, вселенная, не имеющая ни начала, ни конца как в пространстве, так и во времени2.

Другие «миры» явлений могут быть наблюдаемы только на земле. На земле у нас есть органическая жизнь. Здесь в нашей теоретической мысли появляется идея рода и вида, которые, правда, передаются в ходе наследственности, но, тем не менее, реально существуют только в индивидуумах. Здесь же в нашем мышлении появляется фикция коллективности.

Мы видим затем в индивидуальных организмах психическую жизнь, которая рождается и умирает каждый раз индивидуально. В виде контраста по отношению к двум ранее названным «мирам», мы имеем здесь абсолютное возникновение и абсолютную смерть, которые зависят от органической жизни индивидуумов. Каждая психическая индивидуальность образует отдельный мир, мир закрытый, не имеющий непосредственного контакта ни с одним подобным ему миром и не переходящий непосредственно в другие подобные ему «миры»3.

В сфере этих реально существующих индивидуально-психических миров мы находим фикцию коллективности, фикцию общества, т. е. совокупности индивидуумов, объединенных через посредство их организмов и вселенной. В человеческом мире, как и в любой социальной группе, мы констатируем, между прочим, сходство психических свойств, а это сходство отражается в первую очередь в речевой деятельности вообще и, в частности, в языке племени или нации.

Из этого следует, что некоторый определенный языковый отпечаток (определенный характерный язык) как реальность, как нечто действительно существующее, может быть исключительно индивидуальным явлением, или, вернее, коллективно-индивидуальным (явлением коллективным и индивидуальным). Так называемые племенные или национальные языки (например: польский, русский, немецкий, французский и т.д.), как бы оторванные от реальной базы, представляются нам результатом

190

усреднения; такие языки являются чистой фикцией, лишенной объективного существования и существующей исключительно в мирах индивидуально-психических, как смутная и неопределенная идея (ПТ. 1–4).

Отметим теперь взаимоотношения, которые существуют между этими «мирами» наблюдаемых явлений.

Вселенная является conditio sine qua non [«необходимое условие» - лат.]для прочих «миров», но сама от них не зависит. Органический мир есть conditio sine qua non для существования психического и социального мира или, вернее, единого психо-социального мира. Психический мир не может развиваться без мира социального, а социальный мир зависит от коллективного существования психических единиц.

Человек в целом как объект для изучения принадлежит одновременно ко всем трем «мирам»: ко вселенной, к органическому миру и к миру психо-социальному. Он существует только как психическое единство и биологический индивид, организованный и непрерывно меняющийся от момента зачатия до смерти. Мы должны всегда помнить об этом, наблюдая человека в общем, как существо, наделенное даром речи, и в частности, наблюдая его с произносительно-слуховой стороны.

В индивидуальных психических системах только произносительные и слуховые представления обладают длительностью и непрерывностью. Они проявляются вовне, мобилизуя органы человеческого тела, ведающие речью и слухом. Манифестация этих произносительных и слуховых представлений, связанных с другими лингвистическими представлениями, является необходимым условием социальной связи между индивидами (ПТ. 4).

Попытаемся ясно представить языковые процессы, связывающие психическую систему, которую мы рассматриваем как носительницу лингвистических представлений, с другими психическими системами. Наблюдая лингвистические явления и процессы с точки зрения социального общения между людьми, мы должны обратить внимание на четыре «мира», образующие объект теоретического наблюдения:

1) Психический мир индивида как реальную базу существования языковых идей в их непрерывной длительности.

2) Биологический и физиологический мир данного организма как первый центробежный передатчик языковых представлений от одного индивида к другому.

3) Внешний, физический мир, как последующий передатчик;

2б. Снова биологический и физиологический мир различных членов языковой общности, являющийся центростремительным проводником при передаче языковых представлений от одного индивида к другому;

191

1б. Психический мир и т.д.; наконец;

4) Циркуляция идей, выраженных в языке, от одного индивида к другому через посредство человеческого организма и внешнего мира представляет собой языковый процесс, происходящий в социальном мире, связанном с наличием речевой способности (ПТ. 41—2).

Все вышесказанное относится как к языку произносительно-слуховому, так и к графико-оптическому языку людей, более или менее способных читать и писать. Оставляя в стороне все, что связано с графико-оптическим языком, я буду заниматься здесь только языком произносительно-слуховым, с которым тесно связано понятие «фонетического закона».

Всякое языковое общение между людьми — как и вся история произносительной и слуховой стороны любого языка — представляет собой сложный переход от одной фазы развития к другой.

Произносительные и слуховые представления, существующие в психической системе индивида и обладающие потенциальной энергией, позволяющей им проявляться при помощи соответствующих органов, превращаются в физиологическую энергию, т.е. разряжаются в том же самом организме, что вызывает иннервацию рабочих органов. Эта иннервация может выразиться в работе органов произношения, которая в свою очередь переходит в физическую энергию вселенной, образуя там не только акустические явления, но вообще явления механического порядка, как, например, явления термические, электрические, явления обмена веществ и проч. Акустические вибрации в физическом мире через посредство слуховых впечатлений влияют на рецептивную способность организмов и вызывают в них соответствующие виды физиологической энергии, которые, в конце концов, превращаются в перцептивную энергию психической системы. Акустические впечатления возбуждают чувствительные нервы, которые передают эти впечатления мозговому психическому центру. В этом центре происходит апперцепция впечатления, полученного от соответствующих представлений. Следствием апперцепции является потенциальная и активная ассоциация представления, оживленного всеми другими представлениями (ПТ. 43).

На основании вышесказанного мы должны различать две фонетики: антропологическую фонетику (антропофоническую и даже зоофоническую), т.е. фонетику строго произносительную и слуховую (этническая и национальная специфика), и этимологическую фонетику, то есть фонетику ассоциаций с морфологическими и семасиологическими представлениями (применяемую в истории, этнографии и пр.) (ПТ. 4-5, 34, 40-1).

192

В процессе социального общения людей передаются только произносительные и слуховые представления; они передаются по промежуточным путям, имеющим акустический характер и ведущим через физиологический (биологический) и физический мир. Все, что выходит за рамки этих произносительных u слуховых представлений, все, что относится даже не только к морфологии и к семасиологии, но и к морфологической и семасиологической фонетике, — все это должно проявляться и обновляться в каждом индивиде.

Как мною было уже сказано выше, реально существует только индивидуальный язык как совокупность произносительных и слуховых представлений, соединенных с другими лингвистическими и нелингвистическими представлениями. Произносительные и слуховые представления манифестируются при посредстве фонетических явлений, которые, будучи преходящими, кратковременными моментами социального общения, никоим образом не могут считаться существующими. По этой же причине не существуют ни фонетический, ни акустический языки.

Если не существует фонетического языка, то не существует и звуков языка. То, что не существует, что представляет собой лишь преходящее явление, так сказать, лишь знак того, что существует, — то не может ни изменяться, ни развиваться. Ни звук, ни состоящее из звуков слово не могут фонетически развиваться.

В индивидуумах, способных говорить, могут развиваться:

1) общие языковые представления, в частности, представления произносительные и слуховые;

2) функции органов речи, способность фонации и аудиции.

Таким образом, о «фонетических законах» можно говорить, имея в виду лишь сферу акустики, но отнюдь не фонетики (ПТ. 5—6).

Невозможно показать те связи и причинные отношения, касающиеся звуков языка, которые могли бы быть объединены понятием «закона». Таким образом, понятие «фонетического закона» следует заменить следующими понятиями:

1) законы психики в индивидуальных душах, то есть законы психического существования и психической метаморфозы;

2) законы путей, по которым происходит социальное общение людей, законы манифестации языковых представлений через посредство органического и физического миров.

Мы должны предположить, что на путях, пройденных целым рядом поколений, несших с собой определенные изменения, результатом которых явились так называемые «фонетические законы», было бесчисленное количество изолированных моментов, когда каждая переходная фаза зависела как от условий индивидуального языкового мышления, так и от условий социального общения, которое

193

включает в себя также и общение каждого наделенного социальными способностями индивида с самим собою. Эти моменты проявлялись: 1) в индивидуальных психических системах, как изолированных, так и коллективных; 2) в процессе манифестации произносительных и слуховых идей и 3) во время восприятия языка рецептивным органом, то есть слухом (ПТ. 7, 9—10).

Итак, здесь мы встречаем: 1) психические «законы» ассоциаций, перцепции и апперцепции, эмоции и т.д.; 2) законы физиологические (рефлекторные движения, механические комбинации в организме); 3) законы физического мира (фонетические законы акустики, законы механики, оптики и т. д.).

Иными словами:

Комбинации факторов, находящихся в состоянии тесной взаимозависимости, подчиненные идее регулярности (соответствие законам, Gesetzmäßigkeit), приобретают психическо-исполнительный, психофизиологический, физико-физиологический, механический, акустический и, наконец, психорецептивный характер, в соответствии с определенной фазой мобилизации психической жизни индивида и социально-языкового общения.

Сложное взаимодействие причинно обусловленных комбинаций на путях, где происходит передача языковых представлений и навыков исполнения и перцепции, приводит к историческим результатам, отличительными чертами которых являются их единообразие и регулярность (ПТ. 46).

Из вышесказанного следует, что жизнь языка в обществе представляет собой весьма сложный процесс, распадающийся на ряд отдельных процессов. Каждый из этих процессов включает в себя бесконечно большое количество разнообразных возможностей, зависящих от совокупности условий в данный момент. В чем заключаются эти разнообразные возможности? Они могут заключаться:

1) В психических системах отдельных индивидов и коллективно-индивидуальных психических системах.

2) В индивидуальных организмах и организмах коллективно-индивидуальных.

3) В физическом мире.

4) В мире социальном, в сфере представлений, образовавшихся под влиянием социальной солидарности.

Когда мы говорим в общей форме об индивидуумах, мы должны прежде всего выделить антропологический аспект живых организмов, а также социальный аспект человеческих индивидов, которых мы рассматриваем как представителей всего человечества, обладающих речевой способностью вообще и входящих в определенную лингвистическую

194

в частности. Мы должны также обратить внимание на наследственность и на приспособление к условиям физического и социального мира; это приспособление начинает развиваться уже в зародышевом состоянии индивида.

Мы считаем наследственность фактором в такой же мере биологическим (анатомическим и физиологическим), как и психологическим. Наследственные черты в строении органов произношения (прежде всего — в гистологическом строении), наследственность в области общей речевой способности и, в частности, способности говорить на определенном языке, наследственность определенных произносительных и слуховых способностей и тенденций, — все это факторы, которые необходимо иметь в виду при рассмотрении вопроса о «фонетических законах» (ПТ. 34).

Кроме вопроса о наследственности в психической области (с примесью физиологических элементов), мы должны подчеркнуть следующее: 1) различное психическое состояние говорящих индивидов; 2) различие в их языковых способностях; 3) различные степени их восприимчивости по отношению к некоторым языковым возбуждениям в пределах от 0 до 1 (то есть максимальной восприимчивости); 4) различные произносительные и слуховые предрасположения; 5) различную степень автоматизации органов произношения и слуха, производящих и воспринимающих речь; 6) различную степень мускульной чувствительности (ощущение работы), контролирующей функции органов произношения; 7) различную степень морфологизации и семасиологизации произносительных и слуховых представлений (стр. 68–69); 8) различную степень инстинкта самосохранения, который проявляется в тенденции к экономии труда во всех трех областях существования языка и его социальной циркуляции: а) в области языковой церебрации; б) в области манифестации языковых представлений; в) в области аудиции и перцепции и т. д. В общем же следует обращать внимание на различие языковой церебрации и на вариантность общих систем произношения и слухового восприятия у разных индивидуумов, принадлежащих к одной и той же языковой группе (ПТ. 14–6, 20–1, 38–9).

Существует также разница между психическо-языковой системой лиц, которые только говорят, то есть оперируют в сфере языка исключительно произносительными и слуховыми представлениями, и психическо-языковой системой людей, умеющих читать и писать, т.е. лиц, графические и оптические впечатления и представления которых регулируют и корректируют их произношение и слуховые восприятия. Психическая разница между этими категориями людей отражается и на явлениях этнического или национального языка, рассматриваемых с точки зрения «фонетических законов».

Анатомические и физиологические различия между индивидами, участвующими в процессе языкового общения, также влияют

195

на различные отклонения в области произносительных и слуховых изменений, происходящих на протяжении истории языка. Здесь нужно отметить: возраст данного лица, различные его индивидуальные особенности, различную степень органических дефектов в пределах от полной активности до паралича или состояния глухонемоты (различные виды общей дисфазии и, в частности, дислалии). У больных, страдающих органическими дефектами, зачатки стремлений к языковому общению проявляются с большей силой, чем у здоровых людей (ПТ. 34—6).

Слуховые впечатления, являющиеся следствием произносительных работ, зависят также и от промежуточных путей, в первую очередь от воздуха. Из этого следует, что устойчивое состояние атмосферы в той или иной местности (в горных областях, на берегу моря, в деревне, в городе и т.д.), а также преходящие атмосферные явления (туман, степень влажности воздуха и т.д.) также представляют собой элементы, влияющие на языковое общение как в области слуховой, так и в области произносительной. В настоящий момент это соображение является лишь логическим постулатом, так как до сих пор определенная взаимозависимость этих элементов еще не открыта и не сформулирована.

Что касается рецептивной стороны языкового общения, то важным фактором, кроме слуховых впечатлений, являются и визуальные впечатления, координированные со слуховыми и играющие вспомогательную роль. Воспринимаемые зрительно произносительные работы (например, движения губ) при прочих равных условиях оставляют более длительное и сильное впечатление, чем работы, совершающиеся внутри голосового аппарата, которые недоступны глазу. При этих работах лишь мускульные ощущения осуществляют контроль и регулировку, причем не только у человека говорящего, но и у слушающего, причем последний потенциально подражает произносительным движениям говорящего (ПТ. 29).

Индивидуальные особенности, которые, как мы говорили выше, способны оказывать влияние на исторические изменения языка, произносительные и слуховые, являются или коллективно-индивидуальными, то есть этническими или национальными, или индивидуальными в узком значении этого слова.

В психических системах и в организмах всех нормальных членов данной языковой группы, т.е. лиц, не страдающих какими-либо дефектами речи, коллективно-индивидуальные особенности психической системы инициатора языкового общения оживляются и мобилизуются во время этого общения: то же самое благодаря перцепции, апперцепции и ассоциации происходит в психических системах других лиц, принимающих участие в языковом общении.

Прочие особенности индивидуума, влияющие на направление социальной передачи языка со стороны произносительной и слуховой, сохраняют чисто индивидуальный характер, хотя они могут

196

повторяться у различных индивидуумов. Мы имеем в виду различные психические и органические индивидуальные особенности, как, например, известную манеру говорить, связанную с общественным положением говорящего, с его средой, образом жизни, питанием и пр. (ПТ. 37).

В конце концов трудно провести грань между индивидуально-коллективными и чисто индивидуальными особенностями. Можно сказать, что повторяемость индивидуальных особенностей колеблется между I (особенности, встречающиеся только у данного индивидуума) и Σ (особенности, общие для всех членов данного языкового коллектива).

Как и в других областях социальной жизни, мы наблюдаем в языке вообще и в произносительной и слуховой области в частности простое подражание, инстинкт толпы, который может иметь влияние как социальный фактор низшего порядка.

Выше (стр. 192–193) мы отметили различные пути, по которым передаются произносительная и слуховая стороны языка, являющиеся необходимой базой языка независимо от его полноты и многообразия. Определенный вид энергии переходит в другие виды: центральная, психическая энергия исполнения переходит в физиологическую энергию исполнения, затем в физическую энергию вселенной, затем в физиологическую энергию рецепции, а эта последняя, наконец, в центральную психическую энергию рецепции. Во время этих различных переходов происходят некоторые неизбежные изменения. Образуется определенная несогласованность между намерением, или исходным стимулом, и исполнением. В нашей психической системе расположение элементов в области исполнения, то есть, в точке, из которой исходит импульс социально-языковой циркуляции, отличается от расположения элементов в области восприятия, т. е. в точке рецепции этой циркуляции. Несогласованность психической ценности фонем с их исполнением и их манифестацией можно рассматривать как результат действия упомянутых сил (ПТ. 12 – 3, 38).

Кроме того, мобилизация некоторых произносительных и слуховых элементов на сложных путях языкового общения может оказаться настолько слабой, что в известном месте своего пути она замирает и рассеивается, не оставляя следа. В этих случаях движение органов речи может быть передано в физический мир, но- созданное таким путем физическое движение не достигает воспринимающего органа, то есть уха. Разумеется, у различных людей различен и слух: то, чего не расслышит один человек, будет ясно услышано другим.

Отметим как факт чрезвычайно важный факультативность манифестации и длительности произносительных элементов. В индивидуально-психической системе данный произносительный элемент мобилизуется, возникает иннервация соответствующих мускулов, но сама произносительная работа не производится.

197

Такие моменты имеют очень большую ценность для социального — этнического и национального — языка (ПТ. 21, 23-4, 39).

Факультативность мобилизации произносительных и слуховых элементов стоит в тесной связи со степенью их моpфологизации и семасиологизации. Фонемы, элементы которых слабо морфологизованы и семасиологизованы, при манифестации языковых представлений мобилизуются слабо и в дальнейшем, при передаче языка от одного индивидуума к другому, полностью исчезают. И наоборот, фонемы, которые на первый взгляд кажутся такими же, но у которых некоторые входящие в их состав элементы морфологизованы и семасиологизованы более сильно, имеют большую социальную ценность и сохраняются в течение долгого времени в устойчивом состоянии.

С понятием морфологизации и семасиологизации связаны: 1) понятие психической важности или психического ударения (акцента), одной из форм которого является обычное психо-фонетическое ударение; 2) понятие синтаксических узлов между синтагмами (то есть, между словами и выражениями) и понятие морфологических узлов между морфемами. Ясно, что мономорфизм морфологических показателей увеличивает психический акцент и степень морфологизации фонетических элементов данной морфемы, тогда как полиморфизм (свойственный большей части индоевропейских языков) ослабляет интенсивность как психического акцента, так и морфологизации (ПТ. 20 – 1, 16).

К той же самой категории понятий, выражающих зависимость устойчивости произносительных и слуховых представлений от их связи с морфологическими и семасиологическими представлениями или, иначе говоря, их зависимость от степени морфологизации и семасиологизации, – к той же самой категории принадлежат также: так называемая «аналогия», то есть морфологическая ассимиляция, и «народная этимология», то есть семасиологическая аттракция. Сопротивление морфологии и семасиологии чисто фонетическим изменениям, то есть, запретительная (прогибитивная) аналогия, понятно само по себе (ПТ. 20—3, 39).

В соответствии с характером морфологизующей и семасиологизующей ассоциации различные психическиз единицы коллективно-индивидуального языка могут выступать как неделимые единства или как совокупности, составленные из отдельных частей. Таким образом, мы постепенно получаем: синтагмы как составные части предложения, морфемы как составные части синтагм, фонемы как составные части морфем. Однако требования научного анализа, который обязан учитывать психические реальности, не позволяют нам остановиться на фонемах. Мы разлагаем фонемы на психические – произносительные и слуховые –

198

элементы, которые уже не подлежат дальнейшему разложению. С точки зрения языкового исполнения, то есть с точки зрения произношения, мы разлагаем фонемы на составляющие их произносительные элементы или кинемы; с точки зрения восприятия мы разлагаем их на слуховые элементы или акусмы. Я считаю эти термины необходимыми для уточнения абстрактной мысли нашей науки (ПТ. 22 – 3, 10 – 2).

Я особо подчеркиваю большое значение ослышек, когда одно слово принимается за другое (lapsus auris), как фактора, определяющего изменения, которые имеют место как в данный момент языкового общения людей, так и для истории языка как общественного явления. Виды и направления этих ослышек можно определить с помощью экспериментальных методов. Они зависят как от физических условий и от чувствительности слуха индивидов, так и от степени интенсивности морфологизации и семасиологизации мобилизуемых произносительных и слуховых представлений.

В общем, слуховые ошибки бывают постоянными или случайными во всяком языковом коллективе, члены которого более или менее наделены способностью говорить на определенном языке. Из этих ослышек следует отметить ошибки или, вернее, неточности «понимания», характерные для определенных племен и целых наций, не способных ни понять, ни воспринять некоторые произносительные и слуховые элементы иностранных языков. Это разновидность слухового (акустического) дальтонизма, имеющего коллективно-индивидуальный характер; его можно рассматривать как отличительный антропологический и этнологический признак (ПТ. 17 – 22).

В процессе языкового общения, о котором я говорил выше, происходит так называемое «смешение языков», то есть воздействие друг на друга говорящих людей — как вообще в области языковых представлений, так и, в частности, в области психофонетических представлений, а также в сфере автоматизированных навыков — как произносительных или исполнительных, так и слуховых или рецептивных. Наряду с этим влиянием людей друг на друга надо отметить также и воздействие каждого человека на самого себя. Таким образом, в области произносительно-слуховой мы получаем следующие категории смешения языков, которые находятся в связи с так называемыми «фонетическими законами»:

а) в мозгу каждого индивида существует постоянное взаимное влияние языковых представлений, ассоциированных с представлениями неязыковыми. Кроме того, каждый человек может владеть несколькими индивидуальными «языками», отличающимися друг от друга как в сфере произносительной, так и в слуховой: повседневным языком, языком официальным, языком церковных проповедей, языком университетских кафедр и т.д. (в зависимости от общественного положения данного индивидуума).

199

Все люди пользуются различными языками в различные моменты своей жизни; это зависит от различных душевных состояний, от различного времени дня и года, от различных возрастных эпох жизни человека, от воспоминаний о прежнем индивидуальном языке и от новых языковых приобретений;

б) взаимное влияние друг на друга лиц, принадлежащих к той же среде: членов семьи, лиц одной профессии и т.д.;

в) взаимные влияния лиц, принадлежащих к разным этническим и национальным коллективам, что внушает им гетеролингвистические и гетеронациональные представления и навязывает их психо-физиологическим организмам гетеролингвистические автоматизированные навыки;

г) влияние лиц старшего поколения на детей и наоборот. Основные тенденции детского языка, аккумулируясь в течение многих поколений, ведут в конечном итоге к историческим изменениям в языке данной этнической группы;

д) люди, страдающие недостатками и отклонениями речи, больные «дисфазией» разных видов, влияют на свое окружение.

е) наконец, не следует забывать и влияния природы, как «инертной», так и живой, в тех случаях, когда природа воздействует на слух человека.

Единообразие и чистота языка представляют собой лишь фикцию и предрассудок. Язык не родился внезапно, как родилась Минерва из головы Юпитера, но он создавался и непрерывно со-V-' здается у каждого говорящего индивида путем смешения и скрещивания множества различных автоматизованных представлений и навыков (ПТ. 29 – 34, 36 – 7, 35 – 6, 41, 25 – 6, 37 – 8).

Отсюда с очевидностью следует, что жизни языка — как в головах отдельных людей, так и в языковом общении — свойственны постоянные колебания, качественная вариативность и количественная растяжимость.

У отдельного индивида мы встречаем колебания и изменчивость языковых — исполнительных и рецептивных — представлений, колебания, изменчивость и растяжимость мускульных ощущений (ощущений работы мускульного аппарата), акустических впечатлений и т.д.

Разумеется, колебания и изменчивость проявляются отчетливее при сравнении различных индивидуальных языков. Так, например, различные индивиды характеризуются разной степенью интенсивности морфологизации и семасиологизации произносительных и слуховых элементов, которая на первый взгляд кажется у них одинаковой. Даже если считать, что интенсивность морфологизации и семасиологизации произносительных и слуховых элементов одинакова у всех, мы должны все же отмечать «случайные» различия путей, по которым шло у разных людей развитие и закрепление этих языковых фактов.

200

Мы констатируем также колебания в процессах, сопутствующих языковому общению, т.е. в психофизических особенностях человеческого организма и в физическом мире. Равным образом, вследствие постоянно меняющегося состава общества, наделенного речевой способностью, мы должны принять a priori постоянные колебания фикции, называемой средним этническим или национальным языком.

В процессе передачи языка от одного индивидуума к другому мы постоянно сталкиваемся с новыми группировками языковых представлений .

Вообще в истории языка и в частности в его произносительной и слуховой истории постоянно происходят какие-либо изменения, что-то рождается или исчезает.

Тем не менее, несмотря на эти колебания и постоянную изменчивость, мы можем констатировать известный «консерватизм». Говоря: «постоянно что-либо меняется», мы должны были бы прибавить: «постоянно что-либо сохраняется и остается неизменным».

С одной стороны, налицо повторение тех же произносительных и слуховых комбинаций — как в современных модификациях языка, который предполагается однородным с языком прошлых веков, так и в различных последовательных фазах того же среднего языка; с другой стороны, рождение новых комбинаций, — все это, в значительной степени зависит от следующих моментов, касающихся фонетической стороны языка:

1) от произносительно-слухового состава фонем, то есть от различного группирования кинем и акусм в фонемах;

2) от слабой устойчивости артикуляционной базы;

3) от той или иной степени морфологизации и семасиологизации (ПТ. 13-5, 38-9, 16-7, 20-3).

Все множество представлений вообще и произносительных и слуховых в частности, связанных и ассоциированных между собой, все множество рецептивных и исполнительных навыков передается путем языкового общения от одного человека к другому, от одного поколения к другому, от одной этнической группы к другой, от одной нации к другой. В процессе этой передачи, несмотря на все колебания и отклонения, мы можем констатировать удивительную однородность и регулярность фактов, постоянные совпадения и причинную связь между определенными языковыми явлениями (ПТ. 43 – 7).

Однородность и регулярность проявляются как в стабильности одних и тех же комбинаций произносительных и слуховых элементов, так и в случае колебаний и изменений. Они касаются:

1) чередований, то есть одноязычных связей, свойственных монолингвистическому мышлению и его манифестации;

201

2) соответствий, или связей произносительных и слуховых элементов, морфологизованных в полиглоттическом языковом мышлении;

3) вариаций и различий, как микроскопических, так и макроскопических;

4) совпадений некоторых частных условий, а также взаимозависимости и взаимных отношений особенностей фонетической системы;

5) общего характера историко-фонетических вариаций, а также общего направления изменений в произносительной и слуховой области.

Так или иначе, психические процессы, сопутствующие мобилизации и манифестации фонем, а также процессы социальные ведут к историческим изменениям в среднем языке.

Однородность и регулярность, проявляющуюся в узкой сфере индивидуальной церебрации и в языковом общении, следует рассматривать не как зависимость, охватываемую точной формулой «фонетического закона», а лишь как статистическую констанцию факта совпадения в некоторых условиях, существующих в части социально-языкового общения (ПТ. 46 – 8, 5, 7 – 9).

С гносеологической точки зрения результаты наблюдения и теоретического мышления зависят, с одной стороны, от наблюдаемого объекта, а с другой — от ума человека, ведущего наблюдение и формулирующего результаты своих выводов и рассуждений.

Равным образом при формулировании «фонетических законов» проявляются различия между индивидуальными и между коллективно-индивидуальными видами разума и мышления (ПТ. 44 – 5).

Тот факт, что наш разум развивался под воздействием графических и оптических представлений, ассоциированных с фонетическими и акустическими представлениями, влияет на наше мышление. Простейшие элементы письма, существующие в нашем воображении, отражают в себе результаты все более глубокого анализа комплексных лингвистических представлений. Но, применяя этот анализ для закрепления графических элементов (графем), мы останавливаемся на фонемах как неоднородных (с точки зрения их одновременности) комбинациях частичных произносительных и слуховых работ определенного вида. Разложение фонем на составляющие их части лишь частично отражается на письме. Эта связь письма с произношением и слуховыми восприятиями наложила отпечаток на понимание «фонетических законов». Именно внушение со стороны письменности приводило и приводит лингвистов к привычной доктрине «фонетических законов».

Смешение букв со звуками, графем (представлений букв) с фонемами (представлениями звуков) было причиной того, что:

202

1) отсюда были выведены заключения о различии и о тождестве звуков, опирающиеся на различие или тождество букв;

2) представление об однородности и нераздельности графем было перенесено и на фонемы. Между тем анализ фонемы, то есть понятия объективно сложного, приводит к ее разложению на мельчайшие элементы, то есть на наиболее простые реальные представления, неделимые с психической точки зрения. Со стороны произносительной — это представления особых работ (которые, на мой взгляд, неправильно называют «артикуляциями»), а со стороны слуховой — это представления акустических нюансов, возникших в результате единообразия представлений произносительных работ. Я позволяю себе называть эти представления произносительных работ кинемами, а представления акустических нюансов, неделимых с психической точки зрения, акусмами. Сочетание кинем и акусм в единое целое составляет фонему. Фонемы представляют собой не отдельные ноты, а аккорды, составленные из нескольких элементов.

Совокупность фонем, кинем и акусм, свойственных любой языковой церебрации, образует системы фонетических представлений, объективно группирующихся в человеческих «душах» (ПТ. 6 – 7, 52, 10 – 2).

Кроме того, обычно смешивают произносительную сторону со слуховой, эмиссию звука с его восприятием, представления мышечных ощущений (ощущений исполняемых работ) с представлениями акустических и рецептивных ощущений. «Звуки» называют «губными», «зубными», «нёбными» и т.д.

В целом можно сказать, что такое смешение идей свойственно многим ученым, и мало кто из них стремится мыслить ясно и точно.

Более того, есть много ученых, весьма нетребовательных и неспособных к критическому мышлению, которые смешивают «закон» с простым чередованием или последовательностью явлений, которые смешивают закон, то есть функциональную зависимость, со статистической констанцией фактов или с простым совпадением. Другие вместо объективных законов, законов, касающихся комбинаций наблюдаемых явлений и фактов, выдвигают логические, методологические и гносеологические постулаты, формулируют условия sine qua non [«необходимые» - лат.] для каждого научного положения в отдельности и устанавливают субъективные законы для всякой теоретической мысли. К этой категории относятся почти все «фонетические законы», сформулированные Крушевским (ПТ. 52 – 53).

Как и во многих других областях теоретической мысли, в мышлении о лингвистических явлениях, относящихся к сфере «фонетических законов», существует разница между теоретиками, способными оперировать только понятиями элементарной математики, например, математическими формами прерывности,

203

целыми числами, суммами, интервалами, конечными состояниями, и теоретиками, способными представить себе непрерывность в высшей математике, основывающуюся на дифференциальном и интегральном исчислении.

Лингвисты ленивого ума, не ориентирующиеся в понятии непрерывного движения, видят «фонетические законы» в фактах чередования или в сериях очевидных макроскопических изменений. Однако разум современного ученого должен считаться с необходимостью признать постепенные переходы и изменения микроскопического порядка.

Очень многие лингвисты не в состоянии понять, что, если причинные отношения можно подчинить идее закона, то это может иметь место лишь при учете незаметных, микроскопических колебаний и изменений. Между начальной и конечной точками исторических изменений, которые выразились в том, что, например, древнее k перешло в č или древнее ei перешло в i, между этими двумя точками, говорим мы, не может существовать отношений, которые можно было бы формулировать как закон эволюции. Наоборот, на пути, пройденном в этом направлении целым рядом поколений, следует констатировать бесчисленное количество отдельных моментов, и каждый пройденный этап непосредственно зависел от условий индивидуального языкового мышления и от условий социального общения. Эти моменты проявляются или в индивидуальных и коллективно-индивидуальных (коллективная индивидуальность) психических системах, или в манифестации произносительных и слуховых представлений посредством органов фонации, или, наконец, когда перцептивный орган, т.е. ухо, получает соответствующее впечатление.

Итак, прежде всего, из сферы фонетических законов следует исключить: 1) все исторические взаимоотношения произносительных и слуховых представлений, которые можно констатировать в ясных и точно определяемых чередованиях частного, монономного лингвистического мышления (например, польского лингвистического мышления и т.д.); 2) все фонетические соответствия в гетерономных лингвистических церебрациях (например, соответствия различных видов лингвистической церебрации в области славянских, романских, индоевропейских и иных языков); 3) все разнообразные ошибки произношения (lapsus lingue) и все ослышки, когда мы ошибочно слышим одно слово вместо другого (lapsus auris); 4) все ясно замечаемые случаи субституции отдельных фонем другими и т.д. Все изменения, которые можно подчинить идее «фонетического закона», происходят незаметно, подобно изменениям психических состояний человека, которые

204

незаметно переходят одно в другое, или подобно изменениям при развитии организма (ПТ. 7– 8, 33 – 4).

Смешение индивидуального языка со средним языком представляет собой одно из наибольших препятствий на пути к отчетливому пониманию языковых отношений, в частности, проблемы «фонетических законов». Это смешение породило теорию г. Шухардта, который считает, что «частота повторения одного слова» благоприятствует его изменению и сокращению. Если бы мы имели дело с непрерывным повторением слова одним человеком, то, разумеется, что вследствие чисто механического усилия и усталости получился бы результат, предполагаемый г. Шухардтом. Но такое повторение распределяется между всеми членами общества, причем каждый индивид с своей стороны произносит это слово не все время подряд, а с известными интервалами (ПТ. 26 – 7, 40).

В соответствии с умственными способностями наблюдателей и мыслителей и их общим мировоззрением мы отмечаем в истории научной и псевдонаучной лингвистической мысли следующие направления:

1) Для тех, кто считает язык таким же организмом, как организмы животных и растений, то есть, считает язык организмом, существующим вне человека, все фонетические законы без исключения являются «законами природы» (Naturgesetze). Такой взгляд не является только догмой или символом веры отдельной секты, не ведущим ни к каким практическим выводам. Несмотря на бессмысленность этой «теории», она в течение некоторого времени пользовалась популярностью и даже в настоящее время нередко составляет бессознательную основу для некоторых выводов, касающихся как отдельных лингвистических фактов, так и лингвистического мышления в целом. Во всяком случае, утверждения, что язык рождается и умирает вне зависимости от людей, что развитие, рост языка и его история взаимно исключают друг друга, что смешанных языков нет, что слова не существуют и т. д., находятся в связи с этим мнением. (ПТ. 49).

2) Рядом с этой доктриной как ее антитезу и ее дополнение следует поставить теорию, которая видит в языке только каприз, хаос, анархию, которая высмеивает всякое стремление открыть в нем связь, причинность и формулировать научные законы (ПТ. 44 – 5).

3) Как протест против теории, считающей язык независящим от человека организмом, следует рассматривать появление «младограмматиков» (Junggrammatiker) и их адептов. Они вернули язык к его основной сущности, то есть рассматривают языковое функционирование человеческого организма. Они объяснили взаимную зависимость фонем или «звуков» языка и «переходы» некоторых звуков в другие в связи с изменением работ в органах произношения. К несчастью, разум многих сторонников этой теории омрачен

205

смешением идей, о которых мы говорили выше, то есть, иначе говоря, смешением идеи индивидуального языка с идеей среднего языка, иначе говоря, фикцией непрерывности лингвистической базы во времени и пространстве и фикцией временной непрерывности одного и того же произношения. Для этих людей постоянно существует некий индивидуум, олицетворяющий все человечество или этническую группу, или целую нацию, который говорит непрерывно, никогда не закрывая рта; кроме того, это фонетическое перпетуум мобиле говорит столь искусно, что постоянно выкрикивает сразу все звуки или фонемы, никогда не засыпая и не отдыхая. Правда, адепты этой теории, которая является результатом смешения индивидуальной эволюции с историей этнической группы (полигенетической эволюцией), говорят о постепенных изменениях фонетических представлений (Erinnerungsbilder, Lautbilder); но создается впечатление, что эти изменения фонетических представлений происходят в колоссальном мозгу единственного человека или, по крайней мере, той или иной этнической группы (если говорить об анатомической и физиологической стороне языка), или в единообразной психической системе всего человечества, в крайнем случае, целой этнической группы (если говорить о психологической стороне языка).

Будет неуместно допустить, что адепты этой лингвистической доктрины не отдают себе отчета, что изменения в так называемом этническом или национальном языке осуществляются посредством общения между индивидуумами. Тем не менее, прилагая свои взгляды к рассмотрению вопроса о «фонетических законах», они как будто закрывают глаза на этот несомненный факт. Они считают носителем вариантности языка некое воображаемое существо, олицетворяющее собой все человечество, и исследуют относящиеся к нему факты, отвлекаясь от социального общения людей (ПТ. 49 – 50).

«Младограмматики» проповедуют догму «безысключительности фонетических законов». Если не считать это лишенной всякого смысла фразой, то она может означать лишь известное единообразие фонетических соответствий как в области одноязычия, так и в области многоязычия, — соответствия, которые исторически обусловлены происхождением из общего источника, точнее говоря, из общих источников (ПТ. 8 – 9).

4) Игнорирование «младограмматиками» того факта, что общее абстрактное понятие этнического и национального языка растворяется во множественности индивидуумов, во множественности реально существующих миров, говорящих и слушающих, посредником между которыми является внешний мир, послужило причиной возникновения оппозиции и причиной критики этих взглядов. Критика г. Шухардта была одной из наиболее решительных и энергичных.

206

Тем не менее слишком далеко идущая критика и полное отрицание догмы «младограмматиков» привели к тому, что общие изменения языка и, в частности, изменения фонетические стали приписываться исключительно более или менее сознательной имитации, то есть просто-напросто моде и смешению языков (ПТ. 50 – 1).

Согласно этому, в настоящее время весьма вульгаризированному, взгляду, который является протестом против непреклонной концепции «безысключительности фонетических законов», каждое фонетическое изменение имеет своего автора, своего инициатора (разумеется, его пол, возраст и общественное положение несущественны, хотя влиятельные в обществе лица играют здесь преобладающую роль), а другие люди следуют его примеру, подражают ему, как овцы или гуси. Я полагаю, что здесь мы имеем дело с недоразумением, которое исчезнет, когда будет общепринято подчеркиваемое мною понятие коллективной индивидуальности. Разумеется, всякое изменение, как в природе, так и социальной жизни, должно начаться с какого-нибудь пункта, исходить из некоей индивидуальной «души», но не исключена возможность одновременного зарождения какой-либо тенденции, какого-либо течения в различных местах и в различных умах. Эту одновременность, без сомнения, нельзя понимать математически. Разница в одной секунде и даже в нескольких днях (что никак нельзя уточнить a posteriori) все равно остается с исторической точки зрения одновременностью. Во всяком случае, я безусловно отрицаю мнение, которое приписывает одному человеку первенство в каком-либо языковом нововведении на всем протяжении развития языка данной этнической группы (ПТ. 24 – 5, 39).

Нет сомнения в том, что сознание и воля людей могут до известной степени влиять на изменения языка. Надо отметить также и влияние обучения грамоте, образования и т. д. (ПТ. 27– 8, 41 – 2).

Для того, чтобы все это имело место, надо, чтобы разница в произношении была бы очевидной, макроскопической. Однако, как я уже указал выше, всякая обусловленная комбинация, которая может подпасть под понятие «закона», принадлежит к области невидимых, микроскопических различий.

То же самое можно сказать обо всех видах смешения языков, обо всех заимствованиях, влияющих на изменение произношения. Поскольку они носят на себе отпечаток макроскопических различий, их нужно исключить из понятия «фонетических законов», а поскольку здесь можно применить понятие «фонетических законов», наблюдаемые изменения должны быть микроскопическими, невидимыми (ПТ. 25 – 26, 30 – 4, 51).

После всего, что сказано, мое мнение по этому вопросу должно быть ясным. Я дополню его несколькими словами.

207

«Безысключительность», свойственная всем фонетическим соответствиям и обобщениям, которые пышно именуются «фонетическими законами», может быть сопоставлена с такими «законами», как, например, метеорологические обобщения или всевозможные статистические обобщения: но это только констатация того, что происходит на поверхности явлений. Действительные «законы», законы причинности, скрыты в глубине, в запутанном узле самых различных элементов. «Законы» существуют, но не там, где их ищут (ПТ. 9).

Конечно, в любой области научная мысль — если она не хочет отрицать самое себя — должна исходить из положения, что ничто не пpоисходит без «причины», без последовательного ряда причинных звеньев, вне зависимости от условий. Безысключительность есть простой результат логического мышления. Мы не отрицаем причинности и предоставляем это нигилистам и анархистам от науки.

Мы признаем необходимость, безысключительность и абсолютную обусловленность; мы признаем регулярность и необходимость абсолютно идентичных изменений и отсутствия абсолютно идентичных изменений при абсолютно идентичных условиях. Но в то же время мы помним, что в объекте наших наблюдений, в жизни языка, существуют чрезвычайно сложные условия, что мы имеем дело со множеством наиразличнейших комбинаций, что мы должны принимать целый ряд условий, непосредственно действующих и в индивидуумах и в процессах социального общения, условий, включающих в себя также и общение индивидуума с самим собой. Мы должны также помнить, что абсолютное тождество условий представляет собою крайне редкий случай (ПТ. 9 – 10, 45 – 6).

Тем более удивительным представляется тот факт, что, несмотря на все вышесказанное, мы так часто встречаем устойчивые совпадения того или иного фонетического факта с известными условиями, и это именно то совпадение, которое создает впечатление «закона» и является причиной рождения фикции «фонетического закона.

208

Примечания:

1. Буквы ПТ означают ссылку на польский текст. — См. комментарий.– Сост.
2. Приписывать вселенной свойства личности недопустимо уже потому, что существование личности возможно лишь при условии ее сосуществования с другими подобными ей личностями. Гипотеза, которая предполагает, что вселенная является созданием личности, похожей на человека, не имеет никакого смысла.
3. Нет и не может быть непосредственных сношений между «душами»; поэтому бессмысленно говорить об общей душе, признавать «этническую психологию», «психологию народов» (Völkerpsychologie) в прямом смысле этого слова. «Души» могут общаться между собой исключительно при помощи органического мира (индивидуального и коллективного) и при помощи внешнего мира, вселенной.

Оглавление



Главная страница сайта
 
Ученые КЛШ
 
      Труды
        И.А.Бодуэна
        де Куртенэ
      О Бодуэне
        де Куртенэ
      Материалы
        Бодуэновских
        чтений
      Интернет-
        ресурсы
   

    Новости | Персоналии | История | Материалы | Контакты | О сайте | Письмо web-мастеру