Филологический факультет Казанского государственного университета
Труды И.А.Бодуэна де Куртенэ
Избранные труды по общему языкознанию: В 2 т.- М.: Изд-во Акад. наук СССР, 1963.

Об отношении русского письма к русскому языку (1912)

Об отношении русского письма к русскому языку (стр. 209—235). Печатается частично.

Оригинал: Об отношении русского письма к русскому языку.– СПб., 1912.
Ср.: Несколько слов по поводу «Общеславянской азбуки» // ЖМНП.– Ч. 155.– 1871.– Май.– С.149-195 и др. раб., а также ниже, № 27.

I. Связь оптического и акустического в языке

§1. Во внешнем, внечеловеческом мире нет никакой непосредственной связи между оптическими явлениями, подходящими под понятие письма, и между акустическими явлениями, подводимыми под понятие языка. Ни «буквы» как наносимые на физические тела начертания, ни какие бы то ни было другие письменные знаки или же их сочетания не могут сами собою перейти в звуковые явления, свойственные человеческому языковому общению. Точно так же звуковым и всем прочим явлениям, сопряжённым с процессом междучеловеческого общения в области произносительно-слуховой, чужд непосредственный переход в элементы и их сочетания, свойственные писанно-зрительной стороне междучеловеческого общения.

Конечно, всякое «писание» может сопровождаться известными акустическими явлениями. Таковы, например, скрип пера, звук при нажиме мела на доску или при вырезывании долотом «букв» на каменной плите и т.п. Но ведь все эти акустические явления остаются вне сферы человеческого языка.

Точно так же акустические дрожания или вибрации окружающей произносящего человека упругой среды, прежде всего воздуха, могут вызывать и даже всегда вызывают перемещения пространственных соотношений между частицами материи, а эти перемещения могут или производить только преходящие оптические явления, или же оставлять видимые следы на более или менее продолжительное время. Сюда относятся, с одной стороны, свойственные произношению отдельных гласных кривые пламени, находящегося на пути прохождения волн вибрирующего воздуха, или же кривые, образуемые покрывающим стеклянною плиту песком под влиянием тех же разнородных вибраций воздуха, свойственных произношению отдельных гласных, с другой же стороны, постоянные следы, наносимые акустическими процессами на валики фонографа.

209

Физиологические работы человеческого организма, вызываемые потребностью произношения, переходят, правда, в колебание окружающей упругой среды и ведут к преходящему ряду своеобразных акустических явлений, но, рассматриваемые сами по себе, они остаются своеобразными механическими работами, без всякой связи с физиологическими же работами, вызываемыми потребностью писать. В окончательном результате эти последние работы, работы «писательские» или т.п., ведут к появлению остающегося во внешнем мире ряда своеобразных оптических форм, но тоже лишены всякой связи с теми физиологическими работами, работами произносительными.

§ 2. Следовательно, письмо и язык, взятые в отвлечении, как две разнородные группы явлений внешнего, внечеловеческого миpa, представляют из себя чуждые друг другу, несоизмеримые величины. С такой точки зрения очертания письма могут составлять предмет оптики вообще или же геометрии, произносимые же звуки – предмет общей акустики. Сопряженными с производством тех и других работами и движениями, как и всякими другими работами и движениями, должна заниматься механика. С новейшей точки зрения, все ЭТРР явления и процессы, как акустические и оптические, так и механические, должны составлять предмет исследования общей энергетики как науки о жизни вселенной. Совершенно же лишним оказывается при этом рассмотрение с лингвистической или языковедческой (глоттологической) точки зрения.

Это вполне понятно ввиду того, что, рассматривая все эти явления в отвлечении от человека, мы забываем об их постоянно существующем, психически живом источнике, каковыми необходимо считать человеческую голову и человеческую индивидуальную психику. Несомненно существующие взаимоотношения между письмом и языком мы можем установить только в таком случае, если сведем их на надлежащую почву, на почву психическую.

Действительная связь между письмом и языком может быть связью единственно психическою. При такой постановке вопроса как письмо и его элементы, так и язык и его элементы превращаются в психические величины, в психические ценности. А так как и преходящие звуки языка во всем их разнообразии, и остающиеся буквы мы должны представлять себе происходящими и существующими во внешнем мире, то, когда дело доходит до психических величин психических ценностей, и буквы и звуки надо заменить их психическими источниками, т.е. представлениями букв и звуков, существующим и действующими постоянно и беспрерывно в индивидуальной человеческой психике.

§3. Между психическими элементами языка, т.е. произносительно-языкового мышления, и между психическими элементами письма, т.е. писанно-зрительного языкового мышления,

210

нет никакой необходимой «естественной» связи, а имеется только случайное сцепление, называемое ассоциацией.

При этом надо различать сторону существования психически живых языковых представлений и сторону их обнаруживания при междучеловеческом общении. Это общественное обнаруживание идет от психических центров по двум направлениям:

1) по направлению акустического обнаруживания с помощью звукопроизводных работ и производимых этими работами звуков;

2) по направлению оптического обнаруживания с помощью буквопроизводных работ и производимых этими работами букв и прочих начертаний, ассоциируемых с общим представлением человеческого языка или речи человеческой.

§ 4. Взаимоотношения между языком и письмом имеют место в языковом мышлении отдельных индивидов как носителей всякого мышления, стало быть тоже и языкового мышления, сложившегося благодаря воздействию, с одной стороны, произносительно-слуховых процессов, с другой же стороны, писанно-зрительных процессов междучеловеческого мышления. Но не во всех головах имеются результаты воздействия тех и других процессов. Вообще же в каждом человеческом коллективе, объединенном с помощью известного племенного и рационального языка, точнее, языкового мышление и его обнаруживания, например, в данном случае с помощью русского языкового мышления и его обнаруживания, можно различать, с этой точки зрения, три главные группы людей, с бесчисленными переходными ступенями, а именно:

1) кандидатов в говорящие, т.е. младенцев или же иноязычников, попавших в данную племенную среду и подвергающихся языковому воздействию с ее стороны до тех пор, пока они сами не сделаются деятельными участниками междучеловеческого общения посредством данного племенного языка, т.е. пока в их головах не будут насаждены живые представления данного языкового мышления, сопровождаемые автоматизмом обнаруживают этих представлений в случае общения с другими индивидами;

2) людей только говорящих, т.е. участвующих активно в междучеловеческом общении с помощью произносительно-слуховых процессов данного языка, обусловленных возникновением в их головах соответственных произносительно-слуховых представлений;

3) людей не только говорящих, но РР грамотных, т.е. вселивших в свои головы писанно-зрительные представления и будущих в состоянии участвовать в междучеловеческом общении путем обнаруживания этих представлений.

Главною переходною стадией от 1-й группы ко 2-й являются люди, уже понимающие других, но сами еще не говорящие; главным же переходным звеном от группы 2-й к 3-й – люди, уже читающие, но сами еще не пишущие.

211

Само собой разумеется, что глухонемые и слепые составляют особые категории участников междучеловеческого общения с помощью языка: глухонемые по отношению ко 2-й группе, слепые же – по отношению к 3-й группе.

§ 5. Каждой из названных трех групп свойственна особая психика, слагающаяся благодаря влиянию мелких, но беспрестанно действующих факторов, какими в данном случае являются все моменты языкового мышления и его обнаруживания во время междучеловеческого общения. Память человека только говорящего сосредоточивается всецело на области произносительно-слуховых представлений и их обнаруживаний. Когда же память обременяется по части языка тоже представлениями писанно-зрительными, в связи с их обнаруживанием, тогда должны страдать от этого выразительность и интенсивность прежних представлений исключительно произносительно-слухового характера.

В связи с этим должна меняться тоже объективизация мыслимого по части языка. За немногими исключениями, вполне грамотный человек, объективизируя во внешнем мире это мыслимое по части языка, видит его прежде всего написанным, т.е. читает воображаемое, оперирует оптическими самовольными галлюцинациями. Человеком только говорящим объективизация мыслимого по части языка осуществляется, вероятно, с помощью произвольно вызываемых галлюцинаций чисто акустического характера.

У человека только говорящего, не грамотного, не может быть речи о каком бы то ни было отношении между письмом и языком. Отношение между несуществующим и существующим совершенно невозможно. Стало быть, рассматривая отношение между письмом и языком, мы имеем в виду психику грамотного человека, т. е. человека, голова которого начинена языковыми представлениями не только произносительно-слуховыми, но тоже писанно-зрительными. Участие же такого человека в языковом общении идет по двум путям: по пути обнаруживания и воспринимания представлений произносительно-слуховых и по пути обнаруживания и воспринимания представлений писанно-зрительных.

Различия и параллели оптической (зрительной) и акустической (слуховой) стороны языка

<...> §10. 4) Фонемы как единицы произносительно-слухового языка, объединяемые одновременностью исполнения нескольких физиологических работ, сопровождаемых мускульным чувством, и одновременностью воспринимания соответствующих этим работам акустических впечатлений, разлагаются на более дробные, далее уже не разлагаемые психически живые элементы: с одной стороны, представления отдельных работ (кинемы), с другой же

212

стороны, представления отдельных акустических впечатлений (акусмы). Между тем графемы, как простейшие элементы языка писанно-зрительного, обыкновенно дальше не могут разлагаться.

Вообще характеристическим признаком фонем следует считать их разложимость, характеристическим же признаком графем их неразложимость.

Так, например, представление работы (кинема) губ не ассоциируется ни с каким определенным писанно-зрительным элементом, а частично ассоциируется с несколькими графемами, в русском языковом мышлении с графемами n б м ф в у ю.

Психически неделимые графемы вызывают ассоциацию с целою группою представлений работ (кинем) и их акустических результатов (акусм), объединенною представлением одновременности исполнения и воспринимания. Так, в русском языковом мышлении графема может ассоциироваться:

а) или с группою представлений работ, в своей совокупности составляющих фонему: ж, ш, ч, ц;

б) или с двумя группами представлений работ, в своей совокупности составляющих две фонемы: щ, иногда я, ю... (см. § 39, 42, 56, 58);

в) или с группою представлений работ, в своей совокупности составляющих неполную фонему: б, в, г, д...;

г) или с группою представлений работ, ассоциируемою не только с представлением цельной фонемы, но тоже с представлением одного из составных элементов другой фонемы: я, ю, h, е, и | а, у, э, о, ы;

б) или же, наконец, только с одним произносительно-слуховым представлением, входящим в состав известной фонемы: ъ, ъ.

Для большинства фонем русского языкового мышления нет подходящих графем, которые ассоциировались бы с ними без остатка (без излишка), но и без недостатка (см. § 62, 65, 66).

Для простейших произносительно-слуховых элементов, т. е. для отдельных кинем и акусм, только в редких случаях имеются определенные писанно-зрительные символы. Применение таких особых отличительных, диакритических значков, представление которых ассоциируется с отдельными кинемами и акусмами, составляет исключение в области писанно-зрительных представлений. Таковы, например: ´ ` ^ ˇ ‾ о ہ в русской письменности ˇ в ŭ, затем ъ, ь (хотя непоследовательно) (см. № 46, 57, 64, 70). <…> § 12. 6) Но различие между беспрерывностью писанно-зрительного языка и прерываемостью языка писанно-зрительного при их обнаруживании должно быть понимаемо в двояком смысле:

с одной стороны, как только что изложено под №5 (§ 11), каждовременный процесс языкового общения с помощью произносительно-слухового языка представляет из себя непрерываемое,

123

замкнутое в себе, законченное целое, тогда как процессам языкового общения с помощью языка писанно-зрительного свойственны более или менее значительные перерывы и промежутки между их отдельными звеньями;

с другой стороны, речь индивидуальная (т.е. обнаруживание произносительно-слухового индивидуального мышления) течет беспрерывно и воспринимается беспрерывно, писанное же постоянно прерывается.

Произносительно-слуховое мыслится и обнаруживается в ряде беспрерывно друг за другом следующих сочетаний одновременно происходящих работ и соответствующих этим сочетаниям работ сложных акустических впечатлений. Каждая из одновременных работ сопровождается свойственным ей мускульным чувством. Каждое же сложное акустическое впечатление разлагается на частные элементы, соответствующие порознь отдельным работам произносительного аппарата (ср. №4, §10).

Писанно-зрительное мыслится в отдельных, друг от друга отделенных, обособленных единицах, единицах разной степени.

Ряд графем, ассоциируемых с представлением одного написанного слова, мыслится совместно с пробелами между этими графемами. Ряды же графем, ассоциируемые с представлениями одно за другим следующих слов, мыслятся тоже совместно с более значительными пробелами, отделяющими одно написанное слово от другого.

[При этом напомню, что обнаруженная графема становится буквою, точно так же как и обнаруженная фонема становится звуком (см. § 6)].

Написанным с пробелами словам, сочетаниям слов, предложениям и т.д. вроде

[там], [вода], [попусту]...

[котел и горшок],

[на то щука в море, чтоб карась не дремал] и т. д.

вообще всему тому, что читатель имеет перед глазами в виде каких-то отделенных друг от друга единиц, соответствует в мире произносительно-слуховом, т.е. для говорящего и для слушателя, беспрерывное течение физиологических работ и акустических впечатлений. Всякие перерывы, паузы, отделения одних элементов от других являются в области произносительно-слуховой частным случаем, свойственным или временной остановке речи, или полному ее прекращению в данную минуту, или же, наконец, известным произносительным недостаткам, вроде заикания или т.п.

Мышление рядов графем с пробелами сказывается теперь особенно в печати, где каждая буква стоит отдельно, не соединяясь с другой. Но ведь и в беглом письме соединение одних букв с другими происходит только для сбережения труда, чтобы не отрывать руки и не переставать действовать налегшим на твердый предмет графическим орудием (пером или карандашом на бумаге, мелом

214

на доске и т.п.). В изящно же составленных рукописях прежних времен каждая буква отделяется от другой. Да, впрочем, и теперь, несмотря на все соединения писанных букв, в идеале каждая буква мыслится отдельно, а уж во всяком случае «слова» пишутся раздельно, с паузами. Между тем языку произносительно-слуховому свойственно обнаруживание следующих друг за другом фонем совместно с беспрерывными переходами от предшествующей фонемы к следующей, и это не только в отдельных словах, но и в сочетаниях слов, вообще в текущей речи.

§13. Так как определением произносительно-слуховых единиц люди занялись только под влиянием потребности устанавливать единицы писанно-зрительные, то разъединенность и прерываемость, отделимость и отрывочность элементов писанно-зрительного языка должны были отразиться и до сих пор отражаются тоже на определении элементов произносительно-слухового языка. Так называемые «звуки» и соответствующие им психические единицы, фонемы, представляют из себя не объективно друг от друга отделенные единицы, а только вырезки из беспрерывного ряда, с одной стороны, физиологических работ, сопровождаемых мускульным чувством, с другой стороны, соответствующих этим работам акустических впечатлений (в психическом центре: представлений всего этого), вырезки, объединяемые одновременностью исполнения и фактическою неразделяемостью этих работ и этих акустических впечатлений.

Впрочем, следует заметить, что и в произносительно-слуховой области само исполнение совершается, правда, беспрерывно, но отдельные произносителъно-слуховые психические элементы (фонемы, кинемы, акусмы) представляются тоже в виде отдельных единиц. Элементами произносительно-слухового языка являются «звуки», фонемы, разлагаемые на кинемы и акусмы; элементами же писанно-зрительного языка — «буквы», неразлагаемые графемы. Стало быть, беспрерывное, нераздельное имеется здесь во внечеловеческой природе, отделение же единиц происходит в психике.

Значит, различие между произносительно-слуховым и писанно-зрительным сказывается только при обнаруживании и воспринимании; с индивидуально-психической же стороны надо констатировать сходство между этими двумя областями языковой деятельно сти; т.е. между областью писанно-зрительной и произносительно-слуховой. <...>

§ 21. 8) Многообразие (разные формы) графем, рядом с простым разнообразием фонем, сказывается прежде всего в том, что самые разнообразные представления разных начертаний одной и той же «буквы», т.е. графических альтернаций или чередований, объединяются в одну группу благодаря ассоциации с одною и тою же группою произносительно-слуховых представлений (кинем и акусм), т.е. или с отдельною фонемой, или с неполною фонемой, или же с цельною фонемой плюс какая-нибудь особенность.

215

Достаточно указать на самые разнообразные начертания, свойственные русским графемам [д], [т], [е], [я]. <...>

Исторически, в глубине веков, все эти графические видоизменения одной и той же графемы сводятся к одному представлению:
для видоизменений графемы
[д] … Д,
»       »
[т] … Т,
»       »
[е] … Е

и т.п.

Не все указанные видоизменения отдельных графем могут считаться одинаково ценными: одни из них действительно только чисто графического («каллиграфического» и «типографского») характера и могут быть подставляемы одно вместо другого, не нарушая тождества ассоциаций с представлениями из области произносительно-слухового языка. Однако же при различении больших и малых букв дело представляется несколько иначе: хотя ассоциации с представлениями произносительно-слуховыми остаются одни и те же, но зато меняются ассоциации с представлениями морфологическими и семасиологическими. Ведь представлениям больших букв свойственны другие ассоциации этого рода, нежели представлениям малых букв (см. § 25, 84; 87).

§22. 9) Альтернации или чередования графем бывают различных видов и степеней. Мы их здесь рассмотрим сравнительно с соответствующими им альтернациями или чередованиями фонем в области произносительно-слухового языкового мышления и его обнаруживания.

а) Вообще следует отметить альтернации графем, связанных психически (ассоциированных) с представлением одной фонемы. Разновидности одной графемы объединяются ассоциацией с одною фонемой, т.е. с известным комплексом-минимумом произносительно-слуховых представлений. Таковы, например, все графические разновидности, ассоциируемые с русскою фонемою [t], [s], [t’] («мягкое» t), [ó] (о ударяемое), [é] (е ударяемое) и т.п.

Этому оптическому (писанно-зрительному) разнообразию, объединяемому посредством акустического (произносительно-слухового) однообразия, нет, собственно, обратной параллели, хотя, впрочем, можно бы сюда подвести случай, когда разные фонемы, или альтернирующие (чередующиеся) в строгом смысле этого слова, т.е. альтернирующие на почве морфологической или же вовсе не альтернирующие, объединяются одним писанно-зрительным или же оптическим представлением, т.е. одною графемою, например, в русском языковом мышлении и его обнаруживании объединение с помощью графем p (рот рта…, смотр, смотра…), м (мыкать мкнут…), о (год года годовой полгода...) и т.п.

§ 23 б) Не выходя за пределы оптических, т. е. писанно-зрительных, представлений, альтернируют, (чередуются) между собою видоизменения одного и того же обособленного графического

216

представления. Таковы, например, разные видоизменения графемы Д (д «большое» или «прописное»). Их объединение обусловлено ассоциацией с общим туманным представлением единства этой растяжимой и разнообразящейся графемы, помимо ассоциационной связи с соответственным комплексом произносительно-слуховых элементов.

В произносительно-слуховом языковом мышлении и его обнаруживании аналогию этому графическому разветвлению и объединению мы находим в дивергенциях или неофонетических альтернациях (чередованиях) одной и той же фонемы, являющейся, таким образом, психическим объединителем всех этих видоизменений. Например, видоизменения русской фонемы [е] в зависимости от сочетания со следующими звукопроизводными работами: широкое (открытое) перед «твердыми» согласными, узкое (закрытое) перед «мягкими» согласными, среднее в конце «слова», т.е. в конце произносимого ряда.

в) Совершенно различные графические типы, стало быть, различные графемы, альтернируют (чередуются) как «родственные», т.е. объединяются психическою сочетаемостью или ассоциацией с одной фонемой, точнее, с одною и тою же группою фонем. Таковы, например, разные русские графемы, т (курсивное), mт (рукописные), т (печатное), Т (курсивное), Т (писанное), Т (печатное)..., связанные между собою благодаря ассоциации с фонемами [t] («твердое») и [t'] («мягкое»)..., или же разные графические видоизменения, связанные общим названием «буквы ять».

Здесь несколько определенных графических представлений сочетается (ассоциируется) с представлением одной графемы, единство которой обусловливается как сочетаемостью (ассоциируемостью) с одним объединяющим представлением произносительным (акустическим), с представлением одной фонемы приблизительно, так и одним названием, названием, указывающим именно на эту ассоциационную связь с представлениями из области произносительно-слухового языкового мышления.

В произносительно-слуховом языке этому виду графической альтернации соответствуют исторические, традиционные альтернанты, объединенные принадлежностью к составу «родственных» альтернирующих морфем. Например, в русском альтернации: [g || ž] морфем [mog-] и [mož-] в словах могу, могут и можешь, может и т.д.; [v || v'] морфем [voz] и [v'oz-, v'ez-] в словах воз, вожу и вез, везти...; [е || о] морфем [v'e-z || v'oz-] в словах везу и вез..., морфем [v'ez- || voz-] в словах везу, везти... и воз, возит...

§ 25. г) Оптические альтернации графем могут быть утилизованы (использованы) в связи с различием морфологических и семасиологических представлений языкового мышления, т. е. в связи с формою и со значением. Это будет «морфологизация» и «семасиологизация» писанно-зрительных (графических, оптических)

217

различий. Таково различие больших и малых букв, различие устава, курсива и разрядки (в печати), различие написаний подчеркнутых и неподчеркнутых букв (на письме) и т. п.

Сюда точно так же должно быть отнесено умышленное различение относительной важности мест написанного с помощью различных красок. Так, например, в старинных рукописях начальные буквы и даже строки абзацев или глав отличались красным цветом от остальных черных букв. Этому обычаю мы и поныне обязаны выражением «красная строка», «с красной строки».

В произносительно-слуховом языке подобная же утилизация представлений работ и вызываемых этими работами акустических впечатлений сказывается в наличности коррелятивов или психико-фонетических альтернаций (чередований). «Морфологизация» различий произносительно-слуховых элементов сказывается в существовании различных морфологических типов (склонения, спряжения, «словообразования»...). В русском языковом мышлении стоят здесь на первом плане: различение работ средней части («твердость» и «мягкость») при согласных и различение ударяемости при гласных. «Семасиологизация» же свойственна всем произносительно-слуховым работам и их акустическим продолжениям. Например, при различении русских [там] и [дам] семасиологизуется различие работ голосовых связок гортани, свойственное началу этих слов. В словах [баба] и [мама] семасиологизуется различие работ мягкого неба при согласных, начинающих оба слога: раз мягкое небо приподнято и прижато, исключая возможность носового резонанса; другой раз оно опущено, что и ведет за собою проход воздуха в нос, вызывающий акустическое впечатление носового резонанса.

§ 26. В истории произносительно-слухового языка мы можем отметить, с одной стороны, распадение некогда единых фонем на две или больше, распадение единых морфем (и слов) на несколько (две и более), с другой же стороны, слияние и совпадение прежде различавшихся фонем в одной, слияние и совпадение прежде различавшихся морфем (и слов) в одной. Сходные явления представляет нам история писанно-зрительного языка. Из единой когда-то графемы получалось несколько, или сохранивших связь между собою благодаря общей ассоциации с представлениями произносительно-слуховых элементов, или же даже эту связь совершенно потерявших. Обратный исторический процесс представляет из себя совпадение отдельных когда-то графем в одной. Сюда принадлежит в некотором смысле совпадение в русском языковом мышлении графемы е с графемою h («ять»). <...>

§ 32. 14) В связи с историей возникновения обеих сторон языкового мышления и его обнаруживания, стороны произносительно-слуховой и стороны писанно-зрительной, находится взаимная зависимость писанно-зрительных и произносительно-слуховых представлений.

218

У людей неграмотных представления писанно-зрительные отсутствуют и, следовательно, у них не может быть никакой речи об упомянутой зависимости. Писанно-зрительное и произносительно-слуховое могут взаимно обусловливаться только в психике человека грамотного. «Функциональной зависимостью» в смысле математическом этой зависимости никоим образом назвать нельзя. Ибо ведь произносительно-слуховое может возникать и мыслиться совершенно независимо от писанно-зрительного; писанно-зрительное же имеет смысл, осмысливается только в связи с произносительно-слуховым.

Из этого вытекает зависимость графем от фонем, а не наоборот.

Несколько иначе обстоит дело в письменностях идеографического характера, с так называемыми «иероглифами» или т.п. Точно так же и в наших письменностях, письменностях европейских и т.п., имеется известное количество символов, ассоциируемых прямо с представлениями морфологическими и семасиологическими, без посредствующего звена из области произносительно-слуховой.

§33. Из предшествующего явствует, что мы должны строго различать «буквы» и «звуки», графемы и фонемы, т.е. писанно-зрительную сторону языкового мышления грамотного человека, различать и по существу и в терминологии.

С фонемою связано (ассоциировано) представление произносительных работ, сопровождаемых мускульным (двигательным) чувством, и представление звука; с графемою связано представление писательской работы (не столь важной сама по себе, как работа произносительная) и представление буквы.

Следует старательно избегать подстановки терминов из одной области языкового мышления в другую область. Можно, например, говорить о «долгих» и «кратких» (во времени) фонемах и звуках, но нельзя говорить о «долгих» и «кратких» (в этом смысле) графемах и буквах. Зато можно говорить о графемах и буквах длинных и коротких. О «жирных буквах» можно говорить, но нельзя говорить о «жирных звуках». Нельзя тоже говорить о «глухих» или «немых» буквах, так как ведь это термины чисто акустические, а не оптические. Зато можно говорить о буквах, представления которых ассоциированы с представлением глухого (не звонкого) произношения голосовыми связками гортани или же с полным отсутствием акустического элемента (с «немотою») .

Самым обыкновенным явлением надо считать несовпадение числа «букв» (графем) и числа соответствующих этим буквам «звуков» (фонем). В специальном отделе о русском алфавите, графике и правописании (§37—83) будут приведены многие случаи подобного несовпадения; например, щ, я, бъ, бь...

219

Выражения вроде «этот документ звучит», «статья закона гласит» и т.п. основаны тоже до известной степени на смешении терминологии из области произносительно-слуховой с терминологией из области писанно-зрительной. Строго говоря, написанное, закрепленное в документе или в законе, не может «звучать» и «гласить». Но оно «гласит» и «звучит», когда мы его читаем.

§ 34. Из предшествующего ясно, что, в сущности, нельзя говорить о «памятниках языка», если под языком понимать произносительно-слуховую сторону языкового мышления и его обнаруживания. Памятники принадлежат к области писанно-зрительной, и поэтому единственно точным выражением будет «памятники письма». Конечно, благодаря графически-фонетическим ассоциациям, т.е. ассоциациям писанно-зрительных представлений с представлениями произносительно-слуховыми, мы можем по памятникам делать заключения об особенностях отразившегося в них языка произносительно-слухового; но от этого сами-то памятники не перестают быть явлениями писанно-зрительными, вызывающими и расшевеливающими в сложной области языкового мышления прежде всего наши писанно-зрительные представления.

В последнее время составляются архивы фонограмм, т.е. собрания фонографических валиков и пластинок, воспроизводящих произношение известных лиц как носителей того или другого произносительно-слухового языка. Но и на эти памятники нельзя смотреть как на памятники произносительно-слухового языка в строгом смысле этого слова. В неподвижном, постоянном виде хранятся здесь только известные начертания и углубления, которые, по приведении «памятника» в соответственное движение, вызывают впечатления, сходные с первоначальными впечатлениями от произносительных работ и их продолжений во внешнем мире, вызвавших эти нарезы, начертания, углубления на податливом материале.

§ 35. Сюда же, т.е. к различению письма и языка, относится исторический факт, что степени различения алфавитов вовсе не совпадают со степенями различия языков, т. е. языковых мышлений и их обнаруживаний. Все алфавиты являются историческою случайностью, в зависимости от географического соседства, от культурного влияния, от вероисповедания, наконец, от «произвола».

Русский алфавит вовсе не связан с русским языком по существу; он с ним связан только благодаря исторической случайности.

Это общее положение подтверждается изобретением все новых тайных, «условных» алфавитов (криптография) для одного и того же языка, равно как и возникновением тайных, «условных» языков.

220

ОПРЕДЕЛЕНИЕ ОТНОШЕНИЯ МЕЖДУ РУССКИМ ПИСЬМОМ И РУССКИМ ЯЗЫКОМ,
т.е. между русскими произносительно-слуховыми представлениями и их обнаруживанием и между русскими писанно-зрительными представлениями и их обнаруживанием

§36. Делимость произносительно-слухового языкового мышления и его обнаруживания ведет нас в окончательном результате к установлению его дальше не разложимых элементов не только со стороны фонетической, произносительно-слуховой (см. § 10), но тоже со стороны морфологической и семасиологической. Произносительно-слуховые элементы морфологизуются и семасиологизуются.

Сообразно с этим, связь письма и языка, т. е. связь писанно-зрительных представлений с представлениями произносительно-слуховыми, может быть различная:

а) связь с этими представлениями как с представлениями просто произносительно-слуховыми, без всяких дальнейших ассоциаций;

б) связь с представлениями произносительно-слуховыми морфологизованными;

с) связь с представлениями произносительно-слуховыми семасиологизованными.

В письменности отражается не только объективная фонетика, но тоже объективная морфология и объективная семасиология языка.

Вообще же рассмотрение отношений между русским письмом и русским языком распадается на следующие части:

1. Русский алфавит или русская азбука, т.е. описание и всесторонняя характеристика элементов писанно-зрительного материала, связанного потенциально с элементами произносительно-слуховыми, но еще без определенных частных ассоциаций. Говоря популярно, в этой части рассматриваются вопросы, с помощью каких графических средств обозначаются «звуки» русского языка и их сочетания.

2. Русская графика. Связь писанно-зрительных элементов с элементами только произносительно-слуховыми, в отвлечении от ассоциаций с представлениями морфологическими и семасиологическими.

3. Русская орфография или правописание в тесном смысле этого слова. Связь писанно-зрительных представлений не только с представлениями произносительно-слуховыми, но тоже с представлениями морфологическими и семасиологическими. <...>

§ 84. Морфологическая делимость произносительно-слухового языка в самом обширном смысле этого слова находит себе

221

отражение в следующих особенностях языка писанно-зрительного:

Периодам, фразам, предложениям соответствуют красные строки, знаки препинания вроде точки (.), двоеточия (:), точки с запятой (;), запятой (,), больших букв после точки. Отделы речи символизуются в написании главами, параграфами, отделительными чертами (—).

Предложение как целое распадается на синтагмы или слова как синтаксические единицы, синтаксические элементы. Отделение синтагм в писанно-зрительном языке достигается на письме посредством пауз или пробелов между писанными словами. Сюда относятся тоже «тире» или отделительные черточки (-), употребляемые в сложениях слов.

Отделение морфем или морфологических элементов, входящих в состав синтагм, как целого достигается на письме с помощью морфологического принципа правописания, или писания на основании морфологической ассимиляции (§ 75, 76): водка, просьба, а не вотка, прозьба ... и т. п.

§ 85. Сказанное о русской графике (§ 62–73) и о русском правописании (§ 74–81) мы можем в известном смысле обобщить следующим образом: ассоциации писанно-зрительных представлений с представлениями произносительно-слуховыми, разбираемые в отделе графики, касаются с произносительно-слуховой стороны по преимуществу представлений работ средней части языка в полости рта, ассоциации же писанно-зрительных представлений с представлениями произносительно-слуховыми, подходящие под понятие правописания или орфографии в тесном смысле этого слова, вращаются по преимуществу в полости гортани: при согласных — различие глухих и звонких, при гласных же — различия акцента или ударяемости, хотя этими последними вызываются тоже значительные как количественные, так и качественные различия укладов всей полости рта.

§ 86. Сторона ассоциаций с семасиологическими представлениями, т. е. с представлениями значения, сказывается в русском писанно-зрительном языке следующим образом:

1) при отсутствии особых писанно-зрительных показателей;

2) в особых показателях семасиологических различий.

1-й вид относится ко всем написаниям без знаков ударения. При чтении необходимо присоединяется ассоциация с представлением произношения целого слова по отношению к его акцентовочному строению. Конечно, это связано тоже с представлением деления слова на морфологические части или на морфемы. Так, например, потом, начала (двоякое ударение, двоякий акцент и два значения), пугала (троякое ударение и три значения), созыв (два ударения), замок, домового (или домоваго) домовому ... окружного (или окружного) окружному ... Ср. тоже должен и

222

должен, домовый и домовой, окружный и окружной; поет, но воет и т.п.

Эта сторона русского письма и чтения выступает особенно ярко, если его сравнить с письмом и чтением языков с морфологически неподвижным акцентом (ударением), например, с письмом и чтением польским, чешским, французским. Зато например, немецкое письмо и чтение носит другой характер, напоминающий характер русского письма и чтения, потому что как раз представлениям немецкого акцента (ударяемости) свойственны по преимуществу ассоциации с семасиологическими представлениями, в связи с морфологическим расчленением слов.

§ 87. 2-й вид отражения семасиологических различий в написаниях русских слов обнимает собою прежде всего все те случаи, когда вообще, в согласии с произношением и с морфологическою делимостью, имеются различные написания. Например, дам и там, гад и кат, гадок и каток, грусть и груздь, бобы и попы, баба и мама, мой и мои и т.п.

Затем, сюда относится различение двух слов мир и мiр с условным применением в одном «и осьмиричного», в другом <i десятиричного»; a если к этому прибавить мvро (с «ижицей»), то получится тройное: мира, мiра и мvра и т.д.

Точно так же, в связи с морфологическою делимостью слов, с представлением различия семасиологических представлений может ассоциироваться представление различного применения графем h и е; например, с одной стороны, на море, на поле, на ложе..., с другой стороны, на морh, на полкh, на ложh... (§ 106).

Применение больших букв в начале собственных имен и других слов особого веса относится к категории писанно-зрительных различений по семасиологическим соображениям.

К разряду семасиологических ассоциаций относится также употребление знаков ударения для отличения одних слов от других: пóтом и потóм, за'мок и замо'к, пу'гала, пугала' и пуга'ла и т. п.

§ 88. Наконец, с семасиологическими представлениями ассоциируются некоторые знаки препинания: до известной степени двоеточие (:); затем, знак вопросительный (?), знак восклицательный (!), кавычки (« »), предполагаемый и возможный знак иронии многоточие (...) как знак догадки или восполнения недостающего самим читателем; курсив, разрядка, подчеркивание, большие буквы в начале собственных имен или других привилегированных слов.

Этою стороною, стороною осуществления ассоциаций с семасиологическими представлениями, письмо, основанное на ассоциации писанно-зрительных представлений с представлениями произносительно-слуховыми, соприкасается с письмом идеографическим, гиероглифическим, т. е. с письмом, основанным на непосредственной ассоциации писанно-зрительных элементов с элементами значения, с элементами семасиологическими. <...>

223

ПРИЛОЖЕНИЕ 1

ДЕЛЕНИЕ ПИСАННОГО СЛОВА НА ФОНЕТИЧЕСКИЕ И МОРФОЛОГИЧЕСКИЕ ЧАСТИ

§ 90. Слова произносительно-слухового языка делятся, с одной стороны, на фонемы (§ 10), с другой же стороны, на дальше не разложимые морфологические единицы, на морфемы, ассоциируемые в своем произносительно-слуховом составе с представлениями семасиологическими (с представлениями значения) и с представлениями построения, с представлениями морфологическими. Неделимые сами по себе морфемы повторяются в других сочетаниях; а эта возможность отделения от одних сочетаний и соединения с другими и является объективным средством установления морфологических элементов языкового мышления.

Это разложение слов произносительно-слухового языка на фонемы и морфемы стараются обозначать и в соответствующих произносительно-слуховым словам сочетаниях единиц писанно-зрительного языка.

Обыкновенно не только в школьных учебниках, но даже в сочинениях, претендующих на научность, выходят при этом от букв и просто отделяют буквы и сочетания букв от букв и сочетаний букв, заменяя этим проникновение в сущность произносительно-слухового языка. Ведь иначе пришлось бы мыслить и шевелить мозгами, а подобное занятие и тяжело и, может быть, даже опасно.

И вот мы встречаемся со следующим делением «слов» на «звуки»:

в-о-д-а, в-я-з-а-т-ь, б-л-ю-с-т-и и т. п.,

точно есть в самом деле «звуки» (т. е. произносительно-слуховые целые), совпадающие без остатка и без недостатка с графическими целыми: в, д, з, т, б, л, с, т..., о, а, я, ю, и... (см. § 10, 40, 42, 55-57, 62, 65-72).

Морфологическое же деление слов на «корни», «приставки» «представки», «основы», «окончания» и т. п. осуществляется у наших «ученых» и «педагогов», между прочим, следующим образом:

вод-а..., дын-я, земл-я, ше-я, зме-я, стру-я..., стол-ъ..., кон-ъ..., кра-й, обыча-й...

Как ни невинными кажутся подобные топорные и бессмысленные приемы, в них, тем не менее, проявляется путаница и смешение понятий: смешение букв со звуками, графем с фонемами. Эти господа следуют рабски за буквами и вовсе не разбираются в том, что они сами называют «звуками». Они не отличают действительных морфем (морфологических частей слов) от каких-то смутных и неопределенных сочетаний чего-то произносимого и слышимого. Ибо как же иначе объяснить принимаемые ими «окончания»

224

я (дын-я, ше-я...), й (кра-й...), ъ, ь (стол-ъ..., кон-ь...), поставление «окончаний» ъ, ь наравне с «окончаниями» а, я и с «окончанием» й?

Этим нашим «воспитателям», действующим с одобрения «авторитетных властей», мы обязаны ядом, отравляющим наше мышление не только по части языка, но и вообще.

Подобного рода приемы деления слов мы должны просто отвергнуть, объявив их вредными и, стало быть, недопустимыми.

§ 91. Самым удобным способом, позволяющим нам без труда отражать и на письме свойственное произносительно-слуховому языку деление слов на фонетические и морфологические части, является передача слов не с помощью обыкновенного русского письма со свойственными ему ассоциациями, а только с помощью транскрипционного «научного» письма, в котором самодовлеющие графемы вполне совпадают с соответствующими им фонемами, т.е. сполна, без остатка, без излишка и без недостатка указывают на все психически живые произносительно-слуховые элементы соответствующих фонем. Обыкновенному русскому письму и письму транскрипционному свойственны различные психологии (§ 66).

Ассоциируя с русскими написаниями ба/бя, лу/лю… общее представление обычного русского языкового мышления, мы тем самым возбуждаем навязчивые идеи, делающие невозможным полный параллелизм письма и произносительно-слухового языка (§ 65).

Если же, даже пользуясь русскими буквами, мы напишем, например, ба (бъа) | б'а (бьа), лу (лъу) | л'у (льу)…, то уже этим самым создаем совпадение отдельных графем с отдельными фонемами. То, чего недостает графемам согласным обыкновенных русских написаний и что определяется только следующими за ними графемами (различение «мягкости» и «твердости»), то в «научной» транскрипции совмещается уже в графеме согласной. Графемам же гласным не приходится играть роли подспорья для графем согласных, и они вполне совпадают с соответствующими им фонемами.

Тот же принцип проведен в сербской графике, установленной Вуком Караджичем. Там немногочисленным самостоятельно среднеязычным («мягким») согласным фонемам, свойственным сербскому произносительно-слуховому языку, в отличие от несреднеязычных («твердых»), соответствуют в писанно-зрительном языке законченные самодовлеющие графемы: њ, љ, ћ, ђ, в отличие от н, л, т, д. Кроме того, в сербском имеется j, дающее возможность писать ja, jy, je, jo... вместо русских я, ю, е, ё

Во избежание соблазна, т.е. для уменьшения возможности сопровождать графемы нежелательными навязчивыми идеями из области произносительно-слуховой, при передаче русских слов транскрипционным «научным» письмом лучше пользоваться не

225

русскими, а только какими-нибудь другими, хотя бы, например, латинскими буквами, т.е. ба бя передавать через ba b'a, лу лю - через lu l'u и т.п.

Обыкновенные русские написания:

вода, дыня, земля, шея, змея, струя, стол, конь, край, обычай, вязать, блюсти, края, ищу, ее или ея… принимают в транскрипции следующий вид:

при пользовании русскими буквами -

вåдá, дúн'а, з'емл'á, шéйа, зм'ейá, струйá, стол, кон’, край, åбúчай, в'азáт', бл'уст'ú, крáйа, 'ишчý, йейó...,

при пользовании латинскими буквами -

vådä, díńa, źeml'á, šéja, zm’ejá, strujá, stol, koń, kraj, åbíčaj, v'azát’, bl’ust’í, krája, 'iščú, jejó

И при употреблении русского письма можно бы, по примеру сербского, вместо ŭ подставлять j и писать:

шéja, змеjá, cmpyjá, кpaj, åбичаj, крájа, jejó...

Относительно транскрипционных сочетаний ди, би, ст'и... или di, bi, st'i... вместо обычных ды, бы, сти... ср. то, что говорится о фонеме [im] (i mutabile) (§ 44).

Не следует забывать, что, применяя транскрипционное письмо, мы не гоняемся за безусловною точностью передачи всех произносительно-слуховых оттенков - при наличных средствах это было бы покушением с негодными средствами, а только имеем в виду психическую сторону произносительно-слухового языка.

Применение подобного рода транскрипции дает нам возможность изображать графически деление слов и на фонетические и на морфологические части, не вводя путаницы и смешения понятий.

Деление на фонемы предстанет в следующем виде:

в-å-д-а, д-ú-н-'а, з'-е-м-л'-á, ш-é-й-а и т.п.,

или же: v-å-d-á, d-í-ń-a, ź-e-m-l'-á, š-é-j-a и т.п.

Деление же на морфемы выразится следующим образом:

вåд-а, дúн'-а, з'емл'-á, шéй-а, зм'ей-á, струй-á, стол, кон’, край, åбúч-ай, в'аз-á-т', бл'ус-т'ú (или бл'у-ст'ú), крáй-а, 'ишч-ý, й-ейó...,

или же: våd-á, díń-a, źeml'-á, šéj-a, zm’ej-á, struj-á, stol, koń, kraj, åbíč-aj, v'az-á-t’, bl’us-t’í (или bl’u-st’í), kráj-a, 'išč-ú, j-ejó

Однако ж мы не должны себя обманывать насчет совершенства транскрипционного способа, в особенности не должны думать, что им устраняются все навязчивые идеи и вместе с тем всякая путаница, всякое смешение понятий. Напротив того, применение с транскрипционною целью какого бы то ни было алфавита со свойственною писанно-зрительному языковому мышлению прерываемостью (§11 -12) может иметь последствием до известной степени навязывание миру произносительно-слуховому того, что ему совершенно чуждо. А этому миру свойственна не прерываемость в виде отдельных единиц, а только беспрерывное течение и незаметный переход одних работ и укладов в другие. Конечно, подобного смешения понятий легко избежать, относясь сознательно

226

и с разбором к психическим процессам, происходящим в нас самих и в других членах языкового общения.

§ 92. Графической символизации и фонетического и морфологического деления произносительно-слухового языка можно достигнуть тоже при сохранении обычных рукописных написаний со всеми свойственными им ассоциациями писанно-зрительных представлений с представлениями произносительно-слуховыми. Только, само собой разумеется, нельзя применять при этом топорное отделение чертами (тире) или же отвесными линиями одних букв от других, вроде в-я-з-а-т-ь или же вол-я, ше-я.

Первым долгом необходимо иметь постоянно в виду, что всем графемам гласных русского языкового мышления свойственна тройная ассоциация с представлениями произносительно-слуховыми (§ 68-73), что графемам ъ и ь свойственна только одна из этих трех ассоциаций (§ 57), что большинством графем согласных не сполна определяется произносительно-слуховой состав соответствующих им фонем (§ 55) и, наконец, что графемы ц, ж, ш, ч, щ занимают в этом отношении особое положение (§ 55).

К сожалению, графемы представляют из себя неделимые неразложимые целые. Если они и состоят из нескольких частей, то все-таки нельзя сказать, что эти отдельные части порознь ассоциируются с отдельными «кинемами» и «акусмами» как далее неделимыми произносительно-слуховыми элементами (§ 10). Так, например, нельзя сказать, что при графеме Б б одна ее часть ассоциируется с представлением работы губ, другая с представлением сжатия органов, третья - с представлением поднятия мягкого неба и закрытия снизу носовых полостей, четвертая - с представлением звукопроизводного дрожания голосовых связок гортани и т.д. Точно так же нельзя сказать, что, например, из трех геометрических частей графемы я верхний круг ассоциируется с представлением слогообразования, правая кривая с представлением известного уклада всей полости рта, а нижний левый хвост с представлением приближения средней части языка к небу в произносительный момент, предшествующий произнесению данной гласной фонемы (§ 10, 68-73). Со всеми частными произносительно-слуховыми представлениями, свойственными данной фонеме как произносительно-слуховому целому, ассоциируются зараз и вся графема в целом неделимом и все ее части.

Следовательно, изображая в обыкновенных русских написаниях фонетическое и морфологическое деление соответствующих написаниям произносительно-слуховых слов, нельзя прибегать к отделению одной буквы от другой (в-о-д-а, м-и-л-я, з-м-е-я..., вод-а, мил-я, зме-я...), ни к разделению букв на части, с присвоением каждой из этих частей особой частной ассоциации с единым произносительно-слуховым представлением. Разрезать букву пополам или же на три и более частей значило бы давать ложное показание об объективных отношениях между писанно-зрительными

227

и произносительно-слуховыми представлениями языкового мышления.

Если с данною графемой, прежде всего с графемою гласной, ассоциируется представление или всех ее собственных произносительно-слуховых элементов, поскольку они вообще отражаются на письме, или хотя бы лишь одного из элементов, входящих в состав рядом мыслимой фонемы, - то эту двойственную роль данной графемы можно символизовать только ставя или над нею, или же под нею известный определенный условный знак, например, отвесную черту |.

§93. Согласно с этим, мы можем показывать на письме фонетическую делимость слов, делимость на фонемы как отдельные произносительно-слуховые элементы следующим образом:

во’|да’, па’|су’, к|ра’|ла’...,

ве’|ли’, во|ля’, пя’|та’…,
во’|mъ', па’|лъ’, ли’|лъ’...,
пя’|ть’, да’|ль’, ко’|с|ть’...,
да’ дя’ бы’ би'...
а’ я’, у’ ю’, э’ о’ е’ h’ ы’ и’...
з|мh’|я’, ст|ру’|я’, c|mо’|ю’...
во’|дh’, не’|се’|тъ’, не’|се’|те’...
да’|й, да’|й|те’...

При этом разделительные отвесные черты, |, между буквами показывают, что в данном месте граница между графемами совпадает с границею между фонемами. Конечно, границы эти совершенно различного характера: при отделенных друг от друга графемах имеется действительно граница, предел, отделение, пауза, при фонемах же незаметный бесперерывочный переход (§ 11 - 12).

Эти знаки разделения над буквами а, у, о, э, ы, и, отдельно взятыми, показывают, что перед соответствующими этим графемам гласными фонемами мобилизуется психически представление известной работы средней части языка по отношению к нёбу: при а у о э ы удаление языка от нёба, при и приближение языка к нёбу.

Сообразно с природою отдельных графем, т.е. сообразно со свойственными этим графемам ассоциациями из мира произносительно-слухового, названная символизация фонетической делимости с помощью особых знаков над буквами (или же под буквами) не во всех случаях одинаково необходима.

Она действительно необходима в случаях, как

я’ ю’ е’ h’ и’...,

ля бя ся..., лю бю сю..., ле’ бе’ се’…, лh’ бh’ сh’ …, ибо

здесь как оставление я ю е h и без всякого знака, так и разделение л|я б|я..., л|ю..., л|е л|h... непременно вызывают ложное представление о произносительно-слуховом составе соответствующих фонем и их сочетаний.

228

Другое дело с написаниями:

а у э о...,
ла ба са..., лу бу су..., ло бо со..., лэ бэ сэ...

Как рядом с полька, горька, просьба, пальба, коньки..., брось, даль, конь... могут сосуществовать написания полка, горка, носки, полба, конка... и даже пол, дал, нос, он.... (§ 70), как в транскрипционном письме считаем необходимым обозначение мягкости фонем согласных (л'б'с'т'... или l'b's't'...), а обозначение твердости фонем согласных считаем обыкновенно лишним (т.е. пишем не лобосото... или lоbоsоtо..., а только л б с т... или l b s t...), так же точно в аналогичных, случаях символизации связи гласных фонем предшествующими им несреднеязычными («твердыми») согласными можем вместо а’ у’ э’ о’..., ла’ ба’ са’..., лу’ бу’ су’..., ло’ бо’ со’..., лэ’ бэ’, сэ’... писать просто а у э о..., л|а б|а с|а..., л|у б|у с|у..., л |о б|о с|о..., л|э б|э с|э...

Графемы ъ и ь ассоциируются только с представлением одного из произносительно-слуховых свойств фонемы, совпадающей в общем с предшествующею этим графемам графемой. Поэтому к графемам ъ и ь можно бы вовсе не применять разделительных знаков и обозначать деление писанных слов, в состав которых входят эти графемы, вот как:

во’|тъ или в|о|тъ, во’|дъ или в|о|дъ, па|лъ или п|а|лъ, ли’|лъ...,

пя’|ть, да’|ль или д|а|ль, ко’|с|ть или к|о|с|ть, п|ро’|сь|ба’ или п|р|о|сь|б|а’, ко’|нь|ка или к|о|нь|к|а...

Наконец, так как графемами ц ж ш ч щ вполне определяются все произносительно-слуховые элементы ассоциируемых с ними фонем (§ 55), то отделение этих графем от следующих за ними графем гласных должно быть производимо с помощью простой отвесной черты между ними:

ц|а|рь, ц|h|лы|й, ц|ыга|нъ или ц|ы|г|а|нъ, ли’ц|о..., ж|а|ль’ или жа|ль, ж|у|ч|окъ’ или ж|у|чо|къ, ж|е|на’ или ж|е|н|а, ж|онъ’ или ж|о|нъ или ж|е|нъ’ или ж|е|нъ, нож|о|мъ’ или н|о|ж|о|мъ, ж|и|з|нь’ или ж|и|знь...,

ш|а|ръ’ или ш|а|ръ, ш|у|мh’|ть’ или ш|у|мh’|ть, ш|о|лъ’ или шолъ или ш|е|лъ’ или ш|е|лъ, ш|и|рь’ или ш|и|рь’, ду’|ш|h или д|у|ш|h...,

ч|а|ш|а, ч|у|е’|тъ или ч|у|е’|тъ, ч|и|с|то’ или чи|с|т|о, ч|о|р|ны’|й или чо|р|ны|й или ч|е|р|ны’|й, или ч|е|р|н|ы|й, свh’|чh...,

щ|а|ди’|ть’ или щ|а|ди’|ть, щ|о|т|ка’ или щ|от|к|а или щ|е|т|к|а’, или щ|е|т|ка, щ|и|тъ’ или щ|итъ, пи’щ|h…

229

При этом, конечно, над буквою щ следовало бы тоже поставить знак делимости, так как графема щ ассоциируется не с одною фонемой, а с двумя, друг за другом следующими: [šč] (шч) или [šš] (шш). В этом последнем случае это скорее долгое, обыкновенно среднеязычное («мягкое»), [š] (§ 103). Стало быть, при полной точности символизации на письме фонетической делимости надлежало бы осложнять написания слов со щ следующим образом:

щ'|а|ди’|тъ, щ’|о|т|к|а или щ’|е|т|ка, щ’|и|тъ, пи’|щ|h

Так как в сочетании с предшествующими графемами ц ж ш ч щ графемы ъ ь лишены ассоциации произносительно-слухового характера и им приходится играть тогда роль морфологическую и частью семасиологическую, то при делении писанного слова на части, соответствующие отдельным фонемам, эти ъ и ь следовало бы просто отделять или же зачеркивать как совершенно лишние:

у|ли’|ц[ъ или у|ли’|ц, па|я’|ц[ъ или па|я’|ц..., н|о|ж|ъ, д|р|о|ж[ь, т|ре’|в|о|ж[ь…, д|у|ш[ъ, м|ы|ш[ь, п|о|тh|ш[ь…, п|л|а|ч[ъ, пл|а|ч[ь, с|вh’|ч[ъ..., п|л|а|щ’[ъ, мо|щ’|ь...

При таких словах, как того, кого, чего, его, сего..., пустого, сухого, добраго, высокаго..., не может быть собственно речи о делении, отражающем сполна все фонемы соответствующих произносительно-слуховых слов.

§ 94. Так как всякие морфологические единицы или морфемы являются собственно сочетаниями известного числа морфологизованных и семасиологизованных произносительно-слуховых элементов, то и деление написаний слов с точки зрения морфологической, деление или вообще на морфемы, или же только на основы и окончания, должно сообразоваться с выше изложенным методом. Стало быть:

вода’ или вод|а (вод-а),

водh’, och’, козh’, стhнh’...,
поля’, воля’, коня’…,
шея’, змhя’, края’, моя’...,
волh’ конh’, гостh’...,
змhh’, шеh’, краh’...,

овц|а (овц-а), душ|а (душ-а), меж|а (меж-а), свhч|а (свhч-а), пищ|а (пищ-а)...,

нож[ъ или нож-, дрож[ь или дрож-, кукиш[ъ или кукиш-, мыш[ь или мыш-, плач[ъ или плач-, ноч[ъ или ноч-, плащ[ъ или плащ-, мощ[ь или мощ-...

230

Конечно, все подобного рода попытки изображать на письме разделение и сцепление живых морфологических частей произносительно-слухового слова являются более или менее топорными и далеко не удовлетворительными. Известные простейшие, дальше не разложимые произносительно-слуховые элементы («кинемы», «акусмы») морфем частью морфологизованы, частью семасиологизованы. А определить все это можно только тогда, когда, не стесняясь вовсе написанием, все равно обычным ли написанием данной письменности, или хотя бы даже тем или другим транскрипционным «научным» написанием, мы или опишем аналитически все морфологические и семасиологические ассоциации, свойственные отдельным произносительно-слуховым элементам разбираемых морфем, или же придумаем особый строго аналитический способ письменной передачи всех произносительно-слуховых элементов.

§ 95. Между прочим, вопрос деления склоняемых форм на основы и окончания далеко не так прост, как может казаться с первого взгляда. Так, например, выше стоит:

вода' или вод|а (вод-а), водh... и это значит, что мы здесь принимаем окончаниями фонемы [á] и [é], основами же считаем весь предшествующий состав слова, т.е. в вода состав [vod-] (с «твердою» конечною согласною фонемою [d]), а в водh состав [vod'-] (с «мягкою» конечною согласною фонемою [d']). Если, однако ж, отнестись субтильнее и вникнуть поглубже в психическое построение этих форм, то придется, может быть, считать основою ту часть слова, которая оканчивается, правда, согласною фонемою [d], но не полною, а еще без представления определенной работы средней части языка, стало быть, ни «твердою», ни «мягкою». В таком случае представление той или другой работы средней части языка отойдет к окончанию и составит вместе с гласною фонемою окончания одну неделимую морфему. А если так, то с морфологической точки зрения более правильным было бы деление в написании такое:

вод|а (вод-а), вод|h (вод-h).

Став на такую точку зрения, мы должны принять со стороны написания и его деления на морфологические части три различных типа склонения:

1) змhя’ змhи’ змhh’..., край края’ краh’...

2) душ|а (душ-а) душ|и (душ-и) душ|h (душ-h)...; отец отц|а отц|h...

3) вод|а (вод-а) вод|ы (вод-ы) вод|h (вод-h)...; брат брат|-а брат|h...

Нечто подобное найдем тоже и в спряжении:

1) пoю’ пое’|ш пое’|т...

2) плач|у (плач-у) плач|е|ш (плач-е-ш) плач|е|т (плач-е-т)...

3) нес|у (нес-у) нес|е|ш (нес-е-ш) нес|е|т (нес-е-т)... и т.д.

231

§ 96. Попробуем делить лисанные слова на морфемы вообще:

свhж|iй (свhж-iü), лебяж|iй..., лhш|iй, хорош|iй, нищ|iй, куц|ый...,

вод|а, води’ц|а, вод|к|а...

молоде’ж молоде’ж|и молоде’жь|ю...
моч|и|ть носи’|ть
муч|и|ш муч|ат, носи’|ш нося’т...
выс|ок|iй, выс|оки’ выс|окíе...
силь|н|ый, лhт|нiй...,
льг|от|а, льг|от|н|ый, лег|к|iй, лег|оньк|iй, лег|ч|е...
на|гиб|а|ть, на|г|ну|ть, на|г|не’|т...
гн|а|ть гони’|т...
вз|ду|ть вз|ду|ю’ вз|ду|е’|т...

Все подобного рода деления должны быть не досужими выдумками исследователя, а только должны быть извлечены из объективного языкового мышления индивидов, входящих в состав данного племенного или же национального коллектива. Мы руководствуемся при этом не лингвистическим мышлением, основанным на истории языка и на ученых этимологических выводах сравнительной грамматики, а только читаем в душе обыкновенного человека, определяя свойственные ей взаимоотношения между отдельными элементами языкового мышления. В этом сказывается все большая «демократизация» наших научных приемов и вместе с тем достигается большая научность изложения, коренящаяся в большей согласованности с самим предметом исследования.

Такие, например, слова, как сутки, посуточно, добрый, смотр, свинья, счастье, общий, человек, отец отеческий отцовский, невеста, смерть, снабдить, снабжать, гнет, говор, медведь, обуть обувать, беседа, подушка, обитать, свобода, завтра, стекло, спасибо, нетопырь, ребус, паразит, неврастения..., иначе разлагаются на морфологические части в свете сравнительного исследования языков, а иначе при простом чтении в душах современников.

§ 97. Но это чтение в душах дает не всегда одни и те же результаты. Ему свойственны шаткость и неустойчивость. Не во всех индивидуальных головах участников данного языкового коллектива морфологическая делимость слов представляется одинаково ясною и определенною. Границы между отдельными морфемами бывают и более ясны и более туманны. Некоторые морфемы так ясны, так выпуклы, так резко отделяются от других, что при их определении никто не ошибется. Зато при определении других морфем замечаются значительные индивидуальные различия. Мало того, даже у одного и того же лица, в зависимости от интенсивности языкового мышления в данную минуту, проявляется в разное время различная делимость одних и тех же, по-видимому, слов.

232

Ввиду этого, применяя указанные мною способы графического обозначения морфологической делимости слов, мы должны бы пользоваться различными символами. При вполне ясном делении разделительные линии должны быть жирными и бить в глаза. Вообще линии эти и прочие знаки должны бы быть разных степеней, разной толщины, разной длины и т. п. Следовало бы различать линии беспрерывные, полные и линии прерываемые. При обозначении туманных и неустойчивых границ между морфемами можно бы пользоваться мелким пунктиром.

Все это однако ж пока одни pia desideria, как по техническим соображениям, так и потому, что до сих пор исследователи языка почти не занимались вопросом разных степеней выразительности морфологических узлов слова.

§ 98. Между прочим, различною делимостью наделены слова иноязычного происхождения в головах людей с различною подготовкою по части «образования». Людям, знакомым с одним только русским языком и, кроме того, по части науки вполне невежественным, слова вроде скептик, магнетизм, скульптор, скульптура... могут казаться морфологически неделимыми (за исключением впрочем слова скульптура...); в головах же людей «образованных» и освоенных с заимствованными словообразованиями слова эти делятся на морфемы, и эту делимость при обычном написании можно символизовать следующим образом:

cкепти’к, магнети’зм, скульп|тор, скулъп|тур|а...

Затем, спрашивается, как разделить морфологически следующие написанные слова:

того, кого, чего, сего, его, на него…

тем, чем…, о том, о нем, о чем…
негде, нигде, везде, здесь…
тогда, когда, некогда, никогда…
куда, туда… повсюду…
так, никак…, такой, сякой…
чей, чьего, чьему, ничьим…
кто, что…
неймет, неймется…, нейти, нейдут, не идем, не идут…
стоит, ставить, постоянный, постоялый…
тереть, мереть…, пороть, молоть
тебя, себя, меня…, тобою, собою, мною…, тебе, себе, мне...
сегодня, сейчас…
мы, вы, ты..., нас, вас…, твой, свой, мой
лесник, хлебник, печник
извощик (извозчик), мущина (мужчина)…
масленица, масленая…
пять, шесть, девять, десять…, семь, восемь…
233

Благодаря разным исторически-фонетическим процессам, давшим, между прочим, сосуществования таких форм, как: свеча | свети-, вращать |-вpaти-, ношу | носи-, благодаря затем существованию таких слов, как: власть, весть, совесть…, дочь, мочь и мощь…, как неопределенные наклонения (Infinitivi) вроде рости (расти) (рядом с растет…, рост, ростить…), нести, вести, класть, грести, скрести…, идти, пойти…, печь, беречь, стеречь…, появляется частичное замирание морфологической делимости слов.

В русском языковом мышлении имеются теперь, собственно, следующие конечные морфемы слов (окончания), свойственные неопределенному наклонению (Infinitivus):

[-t’, -t'í, -st', -st'í, -č(-čí)],

в обыкновенном написании:

-ть, -ти, -сть, -сmu, -чь (-чи)…

Очень сильно пошатнулась тоже морфологическая делимость слов от наличности глагольных форм, оканчивающихся в писанно-зрительном языке на -тся и -ться, -чься, например: садится и садиться, бранится и браниться, грезится и грезиться, казнится и казниться, хвалится и хвалиться, делается, делаются и делаться, поется и петься, спится и спиться, гнется, берется, берутся и браться, бережется и беречься

Благодаря всем этим нарушениям прежнего морфологического равновесия, под влиянием отношений вроде браниться - бранится, могли появиться Infinitivi:

поклясться вместо прежнего покляться

удасться (может удасться) вместо прежнего удаться

Спрашивается однако ж, как делятся морфологически концы глагольных форм с написанием -тся, -ться, -чься и как обозначать на письме эту их морфологическую делимость. Может быть:

-тся -ться –чься

(спи’|тся, да|е’|тся, брани’|тся, брани’|ться, беречься…),

показывая этим неопределенность и шаткость морфологического деления в этих конечных частях слов.

§ 100. На тщательное и подробное рассмотрение вопросов, связанных с графическим обозначением морфологической делимости слов, навело меня «редактирование» «Орфографического словаря» А.И.Зачиняева, состоявшее, собственно, в расчленении содержащихся в этом словаре слов на их морфологические части. Так как неверное обозначение этой делимости, обусловленное рабским отношением к буквам (§ 90), может весьма вредно

234

отзываться на языковом мышлении и на грамматическом образовании пользующихся словарем, то я и считал свою задачу задачею первостепенной важности и отнесся к ней весьма серьезно. Чтобы не ошибиться, я постепенно обдумывал каждое слово, и эта работа отняла у меня очень много времени и умственной энергии. Но я буду весьма рад, если мой труд не останется бесплодным и будет способствовать насаждению в головах учеников правильного понимания языковых элементов и их взаимных связей.

Желающих ознакомиться с частностями моего метода отсылаю к самому «Орфографическому словарю» А.И.Зачиняева.

235

Оглавление



Главная страница сайта
 
Ученые КЛШ
 
      Труды
        И.А.Бодуэна
        де Куртенэ
      О Бодуэне
        де Куртенэ
      Материалы
        Бодуэновских
        чтений
      Интернет-
        ресурсы
   

    Новости | Персоналии | История | Материалы | Контакты | О сайте | Письмо web-мастеру