Филологический факультет Казанского государственного университета
Труды И.А.Бодуэна де Куртенэ
Избранные труды по общему языкознанию: В 2 т.- М.: Изд-во Акад. наук СССР, 1963.

Очерк истории польского языка (1922)

Очерк истории польского языка (стр. 294—310). Печатается частично (введение и заключение).

Оригинал: Zarys historii języka polskiego.– Warzawa, 1922. Перевели Л.Е.Бокарева и В.В.Лопатин.

Раздел I

ВСТУПИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ

Существует столько индивидуальных, или единичных, польских языков, сколько голов, вмещающих польское языковое мышление. Поляки по языку, т.е. носители и выразители польского языкового мышления, постоянно рождаются и постоянно умирают. Таким образом, состав польской языковой общности, или языкового коллектива, постоянно изменяется. Как и во всех других областях жизни, жизни в наиболее общем значении этого слова, здесь применимо высказывание Гераклита Πάντα ρει (все течет, все находится в постоянном движении).

Но обычно мы не называем все эти реально существующие индивидуальные польские языки польским языком. Название «польский язык», или «польская речь», мы употребляем по отношению к не существующей в реальности фикции, т.е. по отношению к среднему польскому языку, или польской речи, о которой в повседневной жизни мы составляем себе общее представление на основе впечатлений, получаемых путем общения между индивидами; наука же создает понятие коллективно-индивидуального польского языка на основе более или менее точного анализа предположительно подобных, или сближенных друг с другом, индивидуальных языковых мышлений, а также более или менее подобных друг другу способов выявления и отбора (восприятия) этих индивидуальных языковых мышлений.

Разумеется, каждый индивидуальный польский язык, так же как и всякий другой, имеет свою историю, от колыбели и до гроба его носителя. Но нас здесь интересует не такая история, не история индивидуального языка; здесь мы имеем в виду историю коллективного, среднего польского языка, историю коллективной, средней польской речи, передаваемой путем традиции от древнейших времен до наших дней.

При этом, руководствуясь стремлением к наиболее точному разграничению понятий, следовало бы отличать объективное развитие, объективно осуществляющуюся во времени последовательность различных языковых состояний, или развитие (dzieje) польского языка, от более или менее научного описания и объяснения

294

этого развития, или от истории (historja) в точном значении этого слова. Обычно, однако, мы смешиваем эти два термина, употребляя один наряду с другим или один вместо другого.

§2. Мы различаем также две стороны истории языка: историю внешнюю (1) и историю внутреннюю (2).

В истории внешней мы понимаем данный язык как неразложимое целое и говорим о его судьбах, т.е., собственно, о судьбах данного человеческого коллектива, владеющего тем или иным языком. Это, следовательно, история данного племени и народа, рассматриваемого с точки зрения общности языкового мышления. Такая история языка является, собственно говоря, предметом исследований, сопоставлений, сравнений, описаний и обобщений, производимых этнологами и историками вообще. Здесь речь идет о расширении и сокращении территорий, населенных данным племенем, об употреблении данного языка с разными целями в общественной жизни внутри данного племени или народа, а также в жизни междуплеменной, международной и междугосударственной.

Такой историей мы не будем заниматься. Мы постараемся, напротив, нарисовать сокращенную картину исторических изменений, которые происходили в течение веков и в последовательности поколений в самом коллективно-индивидуальном польском языковом мышлении и в физическом выражении этого мышления, необходимом для взаимопонимания между общественными индивидами. При этом мы разложим это польское языковое мышление на его элементы и составные части.

Совершенная, идеальная история языка должна бы дать сначала обстоятельную историю каждого в отдельности элемента, каждой в отдельности составной части, каждой стороны языковой жизни. Только после такого аналитического освещения следовало бы попытаться синтезировать эти отдельные части, представить их в их взаимной связи. Но это — недостижимый идеал. То, что я здесь могу дать, будет очень несовершенным и неумелым опытом.

§ 3. Польский язык, или польская речь (в наиболее широком значении этого слова), так же как и другие языки, достигшие полноты языковой жизни, представляет прежде всего две стороны: сторону произносительно-слуховую, или речь в точном смысле (1), и сторону письменно-зрительную, или письмо (2). Польское племя (народ) распадается на две основные части: на индивидов, которые только говорят и слушают, т.е. неграмотных, и индивидов, которые не только говорят и слушают, но также пишут и читают, т.е. грамотных. С культурным прогрессом растет число последних и уменьшается неграмотность. Но даже если бы мы достигли в этом отношении верха совершенства, даже если бы все члены польского племени или народа проходили

295

через школу, обучающую их читать и писать, все же, помимо индивидов, недоразвитых умственно и неспособных к усвоению, всегда останутся дети дошкольного возраста, вынужденные носители неграмотности.

С этой точки зрения индивиды повторяют в сокращении историю как всего человечества, так и отдельных народов: сначала господствовала общая неграмотность, уступившая место грамотности, распространявшейся среди все большего числа индивидов.

Между неграмотностью и грамотностью существует целый ряд переходных состояний, а внутри как неграмотности, так и грамотности – очень много разновидностей. Кроме того, следует подчеркнуть, что неграмотности предшествует немота, правда, сопровождаемая способностью к восприятию языкового мышления и к его воспроизведению, однако еще без возможности говорить. Наконец, как в связи с произносительно-слуховой речью, так и с письменно-зрительным языком, или с письмом, мы встречаем случаи различных отклонений, неправильностей, недоразвития (с одной стороны, различные проявления дисфатии, т.е. неправильной речи, с другой стороны — глухонемых и слепых). Говоря об истории польского языка, мы, разумеется, имеем в виду «нормальный», образцовый польский язык, и только иногда принимаем во внимание также отклонения, которые, впрочем, все чаще повторяясь, могут сами стать нормой, в то время как старая норма переходит в разряд исключений или неправильностей.

§ 4. Зададим теперь вопрос: историей чего является внутренняя история польского языка? Это вовсе не история преходящих фонетическо-акустических или графическо-оптических явлений, необходимых для общения между индивидами в области языка, или человеческой речи, а только история представлений, соответствующих этим явлениям и сохраняемых в душе каждого человека.

В случаях общения между индивидами ассоциированные между собой произносительно-слуховые и письменно-зрительные представления передаются во внешний мир, который в результате становится необходимым условием обобществления и связующим звеном между членами данного племени или народа. Но между фактами, проявляющимися в этих двух областях, есть существенная разница. Если явления физические, сопутствующие передаче произносительно-слуховых представлений, как акустические, проходят и исчезают без следа, то явления оптические, являющиеся формой существования в физическом мире письменно-зрительных представлений, напротив, остаются, и их можно видеть в течение более или менее длительного времени. Это памятники письма, изучением которых занимается так называемая палеография как один из отделов истории культуры. Впрочем, название «палеография» — односторонне, так как содержит в себе

296

предположение, что научно можно изучать только древнее письмо, письмо минувших эпох, а новейшее письмо этого не заслуживает. Рядом с «палеографией» следовало бы поставить «неогpафию» и объединить оба названия общим названием — «графия» или «графология», если бы этот последний термин не употреблялся в другом значении.

Мы располагаем только памятниками письма, или языка письменно-зрительного, но не языка произносительно-слухового, который не оставляет в природе следов, а следовательно, и не сохраняется в памятниках. Ведь даже фонограммы не сохраняют нам самой акустической стороны, а сохраняют лишь своеобразное письмо, своеобразные оптические трехмерные следы, которые при соответствующих манипуляциях могут многократно вызывать соответствующие акустические впечатления. В этом смысле их можно считать памятниками самого произносительно-слухового языка. Но такие памятники относятся к очень недавнему времени и могут только в будущем служить материалом для исследования слухом современных нам индивидуальных языков или современной нам человеческой речи в самых ее разнородных оттенках и модификациях. Для прошедшего периода истории польского языка, как и любого другого коллективно-индивидуального произносительно-слухового языка, мы пользоваться ими не можем.

Памятники письма, взятые сами по себе, как памятники культуры, могут иметь свою особую историю, связанную, разумеется, с историей соответствующих им письменно-зрительных представлений. Без их помощи не может быть и речи об истории самих письменно-зрительных представлений. Однако благодаря тесной психической связи, ассоциативной связи между представлениями письменно-зрительными и произносительно-слуховыми, памятники письма позволяют нам делать выводы, касающиеся истории произносительно-слухового языка, и строить предположения о действительном произношении в различные эпохи жизни языка. Но самого произношения минувших времен мы никогда не услышим, в то время как письмо минувших времен иногда сохраняется в течение веков и тысячелетий.

§ 5. Следствием и результатом различных эпох истории языка являются различные исторические наслоения, обнаруживаемые в современном состоянии языковых представлений. Существуют наслоения новейшие, старые, еще более старые и т.д., вплоть до того момента, когда историчность, как засвидетельствованная памятниками, так и реконструированная, или воспроизведенная творческим воображением исследователя, прекращается, переходя в историческую пустоту.

Для удовлетворения научной любознательности самым подходящим способом изложения истории языка, как и истории вообще, было бы не изложение того, что делалось, совершалось и происходило, в хронологической последовательности от древнейших

297

времен до все более и более поздних, вплоть до новейших, а, напротив, обращение назад, от новейшей эпохи к эпохам все более древним. А именно: мы замечаем и констатируем различные стороны данного языкового состояния, те или иные связи и сплетения языковых элементов. Тогда мы задаем вопрос о причине, о источнике такого, а не иного вида элементов и их сочетаний. Задаем вопрос: почему так говорят и так пишут?

Самым простым, самым естественным ответом на подобный вопрос является ответ, который обычно не приходит в голову, так как кажется слишком простым, слишком банальным. Вот этот ответ: говорят так и пишут так потому, что все так говорят и все пишут, потому, что так говорили наши предшественники, от которых мы переняли их речь. Это языковая традиция, наследование языка, т.е. языкового мышления вместе со всеми способами его проявления, от индивида к индивиду, от поколения к поколению. Это ссылка на usus, на языковой обычай. Это самое простое социологическое объяснение.

Но каждый такой usus имеет и в настоящем, и в прошлом разных эпох коллективно-индивидуальное обоснование, а в зависимости от элементов, о которых в данный момент идет речь, – или обоснование индивидуально-фонетическое, или обоснование индивидуально-морфологическое, или какое-либо другое индивидуально-психическое обоснование.

Некоторые из деталей, некоторые из тождеств, сходств и различий современного польского языкового мышления можно объяснить взаимной зависимостью, существующей в наше время (например, различное написание и одинаковое произношение слова wieźć и омонима, т.е. слова с двумя значениями, wieść, существующее прежде всего в произносительно-слуховых и письменно-зрительных привычках людей нынешнего поколения). Для других же деталей мы должны искать коллективно-индивидуальное обоснование в разных эпохах прошлого — либо в прошлом уже выделившегося из славянской общности польского языка в собственном смысле этого слова (например, особое произношение среднеязычных согласных ś, ź, ć, dź вместо древних «мягких», т.е. ставших среднеязычными, s', z', t', d'; отсутствие различения долгих и кратких гласных и слогов; отсутствие гласных на конце таких слов, как wieść и т.п.; различение гласных е и о в wiezie и wiozę и т.п.), либо в праславянском и дославянском прошлом (например, чередования е || о в wiezie, wiedzie ... и wiozę… wiodę… но е || а в wieść, wiedza... и wiadomo..., выводящиеся исторически из различения праславянского краткого е и долгого е; z или ź вместо праариоевропейского смычного звонкого заднеязычного согласного — непридыхательного g или придыхательного gh, и т.д.), либо, наконец, в общеариоевропейском и праариоевропейском прошлом [например, е или о с предшествующим «мягким», т.е. среднеязычным,

298

согласным в wiezie — wiozę, wiedzie — wiodę... наряду с о или u (ó) с предшествующим несреднеязычным, или «твердым» согласным в wozu — wóz, wodu — wód (przewód, wywód, zawód...) и т.п.].

Однако, несмотря на то, что такое изложение истории языка, основанное на выявлении в нем все более древних наслоений результатов действия коллективно-индивидуальных факторов и, следовательно, связанное с постепенным отходом назад, от современности ко все более отдаленным эпохам языкового прошлого, было бы наиболее рациональным, я вынужден, однако, от него отказаться, так как, во-первых, такое обратное изложение истории должно было бы занять несравненно больше места, чем обычное изложение, в хронологической последовательности; во-вторых же, нет еще подготовительных работ для исчерпывающего представления такой истории польского языка. Поэтому по необходимости я избираю обычный, проторенный путь, начиная с древнейших эпох и постепенно продвигаясь к современности.

§ 6. При этом следует помнить, что с научной точки зрения, с точки зрения непрерывной исторической протяженности, применение названия «польский язык» к данному коллективно-индивидуальному языку только с определенного времени, т. е. со времени выделения этого языка из славянской общности, является произвольным. Объективно так называемые славяне, или праславяне, были языковыми предками как поляков, так и других славян; следовательно, праславянский язык надо считать древним польским языком. Так же обстоит дело и с праариоевропейскцм языковым состоянием, которое в своем доступном для нашего исследования и установленном путем предположений и реконструкций виде может также считаться древнейшим польским языком.

§ 7. Как обычные дворянские и т.п. доводы и связанные с ними споры о древности рода, так и все вопросы о древности, например, польского языка не существуют для трезвых умов и не имеют ни малейшей научной основы. Все роды и все языки – одинаково древние. Не только дворянские, но и вообще все человеческие роды берут свое начало в эпоху дочеловека, антропоида, т.е. существа, являющегося переходным от низших животных к человеку. С другой стороны, все языки начинаются с доязыкового состояния. Мнение, что якобы только письменный язык имеет право называться языком, основано на недоразумении. Для того, чтобы существовать, т.е. переходить от поколения к поколению, язык данного племени и народа не нуждается в письме. Однако письмо, как я уже отметил выше (§ 4), дает памятники, являющиеся закрепленными оптически историческими источниками.

§ 8. Размышления и более или менее остроумные предположения относительно начала языка, или человеческой речи, не относятся, собственно, к науке в точном значении этого слова.

299

Индивидуальный польский язык начинается и развивается в каждом индивиде отдельно. Коллективный же польский язык, т.е. племенной и народный польский язык, ведет свое начало – если двигаться назад – от прапольского, от общеславянского как предшественника польского языка, от праславянского как предшественника польского языка, от дославянского, от общеариоевропейского, от праариоевропейского, от доариоевропейского и т.д., очевидно, от всех языков, понимаемых как все более древние стадии изменяющегося во временной последовательности польского языкового мышления. Дальнейшее движение назад теряется во мраке веков и становится метаисторическим.

Польский письменно-зрительный язык, или письмо, ассоциируемое с польским языком, возникает в каждом индивиде при помощи умения читать и писать. Мы можем также приблизительно определить хронологически время возникновения и дальнейшее протекание преобразований польского коллективного письменно-зрительного языка, т.е. польского письма и польской письменности.

§ 9. Итак, мы делим внутреннюю историю коллективно-индивидуального языка во всей его полноте на историю пpоизносительно-слуховых представлений (1) и историю письменно-зрительных представлений (2). Первая – история произносительно-слухового языкового мышления, или языка в точном смысле, вторая же — история письменно-зрительного языкового мышления, или письма.

В произносительно-слуховом, или фонетическо-акустическом, языковом мышлении мы различаем:

произносительно-слуховые элементы в точном значении этого слова (представления произносительно-слуховых рядов самой различной длины в границах между некоторым максимумом и некоторым минимумом; разнообразные представления слогов, или силлабы, разнородные как качественно, так и количественно; представления звуков, или фонемы; представления составных частей фонем, далее уже психически не делимые) и их сочетания (1);

элементы структуры языка, или морфологические элементы в обширном значении этого слова (2), распадающиеся на морфологические элементы в самом точном смысле, или морфемы, как живые с любой точки зрения части слова, а также части морфем (2а) и на синтаксические элементы, или синтагмы как части предложения и еще более крупных синтаксических единств (2в);

элементы семантические (семасиологические) как подвижные и колеблющиеся группы связанных между собой внеязыковых, или семантических, представлений (3).

Итак, мы имеем:

историю фонетики, или фонологии языка (1),

300

историю морфологии в широком значении, а в ней – историю морфологии языка в точном смысле (2а) и историю синтаксической структуры (2в),

историю семантической стороны языка (3).

Историю же письменно-зрительного языка, историю письменно-зрительных представлений, или историю письма, мы делим:

на историю самих письменно-зрительных представлений, историю письма, алфавита, историю графем и других графических элементов с чисто оптической стороны (1) (ср. § 4);

на историю фонемографии, т.е. рассмотрения и объяснения ассоциаций письменно-зрительных представлений и их сочетаний независимо от значения и морфологической делимости слов в связи с другими родственными словами (2);

на историю морфемографии, в которой мы отступаем время от времени от основ чистой фонемографии для выявления родства и этимологической связи слов (3);

на историю синтагмографии, т.е. выявления членения предложений на их составные части, или синтагмы (4);

на историю семемографии, или способа выявления на письме семантических различий и различий в чувствах или настроениях (5).

Таким образом, история письменно-зрительного языка тесно связана с историей произносительно-слухового языка — или непосредственно, там, где письменно-зрительные представления прямо ассоциируются с произносительно-слуховыми представлениями, а именно в истории оптической стороны письма и в истории алфавита как упорядоченного тем или иным способом собрания наиболее простых письменно-зрительных представлений, т. е. представлений букв, а также в истории фонемографии, или же косвенно, в остальных отделах истории письма, вызывая путем ассоциаций представления делимости слов и связей в области произносительно-слухового языка.

§ 10. Задуманный мною «Очерк истории польского языка» охватывает только некоторые отделы истории языка, понимаемой в наиболее широком смысле этого слова, так как она ограничена историей произносительно-слуховой стороны языка, а также историей морфологии в точном смысле, внутри же ее — в основном историей склонения и спряжения, и не рассматривает ни историю синтаксического строя, ни историю значений. Причиной этого является, с одной стороны, недостаточная подготовленность самого автора и отсутствие достаточного числа исследований, с другой же стороны — большая сложность задачи и невозможность легко охватить и изучить множество частных случаев. Не последнюю роль играет также необходимость ограничиться небольшим количеством страниц, которыми автор располагает.

С этой последней точки зрения должна была отпасть также история письма.

301

§ 11. Разумеется, в самой жизни, в самой истории языка нет эпох, изолированных от предшествующих и последующих. История, языка, как и всякая другая история, протекает постепенно, незаметно, и только по истечении определенного времени мы можем заметить, что состояние языка в данный момент иное, чем отмеченное ранее предшествующее состояние. Эпохи, периоды и т. п. мы принимаем только как вехи для ориентирования в бесконечной массе идущих друг за другом моментов. Такими вехами при продвижении от древнейших времен, доступных историческому наблюдению и воссозданных путем реконструирующей деятельности человеческого разума, вплоть до новейших времен могут быть следующие эпохи:

1) Эпоха доариоевропейская, эпоха, предшествующая тому языковому состоянию, которое мы принимаем для общего ариоевропейского языкового состояния.

2) Различные эпохи общего ариоевропейского (индоевропейского, индогерманского) языкового состояния.

3) Эпоха перехода от общего ариоевропейского состояния к эпохе дославянской.

4) Эпоха дославянская.

5) Различные эпохи изменений в общем славянском языковом состоянии и в праславянском состоянии.

6) Эпоха более или менее одинаковых изменений на всей славянской языковой территории — изменений, которые произошли при переходе от общеславянского, а еще раньше праславянского, состояния и обособленной языковой жизни отдельных славянских языковых коллективов.

7) Эпоха изменений, общих для польского языкового коллектива и различных языковых коллективов северо-запада, юго-запада и востока славянского языкового мира.

8) Эпоха изменений, общих для польского языка и славянского севера, прежде всего великорусской языковой территории, или великорусского языкового коллектива.

9) Эпоха изменений, общих для польского языка и всего северо-запада славянского языкового мира.

Эти изменения не обязательно должны были происходить одновременно на всей данной территории, т. е. в различных северо-западных славянских языковых коллективах. Не подлежит сомнению, однако, то, что языковые предки всех этих северо-западных славян должны были рано или поздно пройти через этого рода изменения. Это замечание относится и ко всем другим такого рода «общностям».

10) Эпоха изменений, общих для польского языка и всей ляшской языковой территории, или ляшского языкового коллектива (кроме поляков в собственном смысле — также кашубо-словинцы, поморяне, полабские славяне).

302

11) Древнейшие исключительно польские состояния различных эпох. Последовательность этих эпох проявляется в различной хронологии процессов и изменений, совершившихся в прошлом.

12) Современное языковое состояние в широком значении этого слова.

Чтобы справиться с задачей, связанной с рассмотрением всех этих эпох, нужно бы написать несравненно большее исследование, чем задуманный мною «Очерк истории польского языка». Для наших целей достаточно ограничить эти 12 пунктов тремя основными эпохами с переходами от одной эпохи к другой. Это следующие эпохи:

1) праариоевропейская,

2) праславянская,

3) польская.

К этому надо добавить переходные эпохи:

1) от состояния праариоевропейского к состоянию праславянскому,

2) от состояния праславянского к состоянию польскому в собственном смысле этого слова.

Мы не сможем обойтись и без употребления таких выражений, как дославянская эпоха, или дославянское языковое состояние, и допольская эпоха, или допольское языковое состояние.

§ 12. Представить историю польского языка в последовательном порядке этих различных эпох не так просто, как может показаться на первый взгляд. Это усложняется тем неоспоримым фактом, что родственные по языку племена смешиваются друг с другом, что мы встречаем целый ряд промежуточных звеньев не только в хронологической последовательности, но и в топографическо-географической одновременности.

Кроме того, помимо языкового материала, передаваемого по прямой линии, а скорее путем непрерывной исторической последовательности от поколения к поколению, от языковых предков к языковым потомкам, каждый из коллективных, т. е. племенно-народных, языков включает в себя также элемент побочный, чуждый, заимствованный, воспринятый под влиянием чуждых по языку племен и народов — либо в результате непосредственного соседства и контактов, либо благодаря влиянию письменности и обмена культурными ценностями в мировом кругообороте. Такие заимствования происходят в результате общения между индивидами, между племенами и между народами — общения как произносительно-слухового, так и письменно-зрительного.

Наконец, в каждое языковое мышление проникают следы воздействующей на человека природы, доступной слуху, т.е. проявляющейся акустически. Это слова, или скорее морфемы,

304

так называемого звукоподражательного, или ономатопоэтического происхождения (например, kukułka, chichotać и т.п.).

Итак, история польского языка в наиболее широком значении этого слова должна учитывать:

1) Историю языкового материала, передаваемого от древнейших времен ариоевропейской общности через все эпохи языковой жизни, вплоть до современности.

2) Историю посторонних примесей, обязанных влиянию иноязычных племен и народов.

3) Историю заимствований из мира природы, которая говорит с человеком с помощью звуков.

Примеси, указанные в пунктах 2 и 3, т. е. заимствованные элементы (или из иных человеческих коллективов, или из природы), несут на себе особую печать только в момент проникновения в данное языковое мышление. После же их ассимиляции они разделяют общую судьбу с исконным материалом, унаследованным от предков путем прямой исторической последовательности. Встречаются, однако, случаи неполной ассимиляции, и тогда этим примесям свойственны отличительные черты, указывающие на их чуждое происхождение. Конечно, уже в самом произносительно-слуховом строе многих заимствованных морфологических элементов мы констатируем их первоначальную чуждость, но только в свете исторических сопоставлений; однако эти последние не могут быть доступны глазу, не вооруженному сравнительно-историческими знаниями.

Из трех только что упомянутых областей языкового материала я должен по необходимости ограничиться только первой областью, не касаясь ни истории элементов, заимствованных из других языков, ни истории звукоподражательных элементов. <...>

Раздел VI

НЕКОТОРЫЕ ОБЩИЕ ЗАМЕЧАНИЯ

Количественное мышление в истории польского языка.

Усиление и ослабление: количественного мышления.

§ 105. Обобщая, мы можем заметить, что в произносительно-слуховой, или фонетической, области количественное мышление слабеет; зато в области морфологии — растет и усиливается.

Значительное ослабление количественного элемента в польском языковом мышлении выражается, между прочим, в следующих исторических фактах:

1) Различение кратких и долгих гласных и слогов сменилось специфически польским дальтонизмом на различия временной длительности (долгота, quantitas temporalis). Все польские слоги— одинаково долгие и одинаково краткие: в этом отношении они

304

нейтральны. Строение польских стихов дает нам объективное подтверждение этого языкового факта. Слоги а, о, и... с этой точки зрения равноправны со слогами chrząszcz, głupstw, bzdurstw..., хотя объективно, сравниваемые физическими методами, они значительно различаются между собой (§ 44).

2) Для поляков характерен также дальтонизм на силовое ударение, т.е. на различия относительной силы произношения, и на разные виды интонации, используемые в других языках в связи с морфологическими различиями. Дальтонизм в интонации безотносителен, дальтонизм же на силовое ударение — только относительный: он касается лишь морфологизации ударения, а не его синтактизации (§ 27). Он морфологически неподвижен и, сопутствуя постоянно предпоследнему слогу слова, служит средством различения произносительно-слуховых синтагм.

§ 106. Усиление количественного мышления в морфологии языка проявляется, между прочим, в следующих исторических изменениях:

1) Увеличивается количество нулевых морфем, ассоциирующихся с различными морфологическо-семантическими представлениями (§ 55, 82, 98).

2) Возникает, в связи с исчезновением двойственного числа, особое склонение числительных (§ 71).

3) В области глагола все более отчетливо выступают на первый план различия количественного характера — или различия геометрические (действие, напоминающее точку, действие, напоминающее конечную линию, постоянное действие, напоминающее бесконечно долгую линию) (глаголы мгновенные, длительные, бесконечные), или различия арифметические (действие однократное, многократное), или, наконец, различия между завершенностью и незавершенностью действия (глаголы совершенного и несовершенного вида).

К категории количественного мышления в языке принадлежат различия, с одной стороны, между прилагательными нейтральными, уменьшительными, ласкательными, увеличительными и т.п., с другой стороны – между так называемыми степенями сравнения прилагательных. Затем, сюда относится различение чисел у существительных, а формально, вследствие согласования, и у прилагательных, местоимений..., и даже у глаголов, а также различение собирательности (collectiva) и несобирательности.

Психическо-социальный акцент

§ 107. Как весь произносительно-слуховой состав морфем, так и отдельные его элементы могут быть в той или иной степени морфологизованы и семантизованы, что напоминает разные степени намагничивания железа, наэлектризовывания сургуча или янтаря и т. п. Это понятие можно подвести под выше указанную

305

категорию количественного мышления в языковом мышлении, оно может быть названо также большей или меньшей функциональной важностью произносительно-слуховых элементов, входящих в состав морфем. Ослабление морфологизации какого-либо элемента ведет к его постепенному замиранию и, наконец, к совершенному исчезновению. Примеры из истории польского языка:

1) Неполноценность фонемы z в наречии teraz ведет к его замене на tera, при сохранении постоянно и неизменно полного состава существительного raz, ten raz.

2) Гласные фонемы на конце слов, пока они играют роль особых морфем или в каком-то другом отношении важны для целостности морфемы, остаются без изменения, но уступают место фонетическому нулю, как только их морфологическая ценность слабеет:

е остается до сих пор отчетливым окончанием в pol-e, morz-e, sam-e, dobr-e, tani-e, wodzi-e, ręc-e... или конечным гласным основы в niesie-, każe-..., но исчезло в że, добавляемом к другим формам, например, też, również, takoż..., в więc, исторически продолжающем обособленное морфологически wie,ce, наряду с сохранением этого е в więce-j...;

о сохраняется как окончание в ciał-o, wiek-o, kopyt-o..., gór-o, żon-o, ziemi-o..., но исчезло в наречиях tamo, jako, tako. .., которые сократились исторически в tam, jak, tak...;

так же наряду с chociaż имеем choć..., при сохранении а как конечной морфемы в N. s. f., Gen. s. m.-n., N.-Ac. pl. n.;

i сохраняется, пока является отчетливо выраженным морфологическим элементом, но исчезло исторически, утратив свою ценность, например, во 2-м л. ед. ч. -ś или -sz из более древних - śi или -szy, так как само s или sz вполне достаточно как морфема-окончание.

В повелительном наклонении вся морфема i исторически исчезла, так как представление императива достаточно ассоциируется с кинакемой среднеязычности («мягкости») последнего согласного основы настоящего времени (nieś, wiedz..., noś, chodż... из более древних nieś-i, wiedż-i, noś-i, chodż-i...) или даже вообще с представлением сокращенной основы четырех средних лиц (2, 3 s., 1, 2 pl.) наст, времени (piecz, pomóż, twórz...). При губных согласных этот последний согласный стал несреднеязычным («твердым»): grzeb, skub, stąp, mów, tłum.. . (§ 50, 81). Во многих же глаголах представление императива ассоциируется с фонемой j, добавляемой к основе, либо действительно, либо, с исторической точки зрения, только мнимо.

3) Некоторые произносительно-слуховые элементы могут быть с точки зрения морфологизации целиком излишними и потому исчезают. Так, например, среднеязычность согласного т’ в окончании Instr. pi. -ami, -mi излишня, и потому, как напрасно

306

усложняющая произношение, многими поляками совсем не осуществляется, так что их произношение можно выразить с помощью обычного польского правописания через -аmу, -mу: rękamy, nogamy, ścianamy, brzegamy, ludżmy, gośćmy...

Точно так же окончания, состоящие из носового гласного ę (Ас. s. f., l s.), реже ą (I. s. f., 3 pl., A. s. f. прилагательных), произносятся обычно без опускания мягкого нёба и без носового резонанса: na sciane, na Sasko Kempe..., prosze, proszo...

§ 108. Понятие разных степеней психического акцента относится и к большей или меньшей морфологизации некоторых чередований. Так, например, унаследованные от праславянской и общеславянской эпохи чередования k || cz || с, g || ż || dz держатся гораздо упорнее в сфере склонения, — хотя и там в уменьшенном размере, — чем в сфере спряжения, где третий член этих чередований, с и dz, исчез, уступив место второму члену, cz и ż. Древние императивы piecy, wlecy..., strzedzy, pomodzy... с течением времени были заменены на pieczy, wleczy. . ., strzeży, pomoży. . . и, наконец, на piecz, wlecz..., strzeż, pomóż..., приспособляясь к общей типичной связи формы императива с основой Praesentis. <...>

Сила типа и сила индивидуальной выразительности

§ 110. История изменений в системе типов и морфологических отношений дает нам примеры как превосходства типов, богатых по количеству принадлежащих им языковых единиц, – т.е. статистического превосходства, — так и превосходства определенных (исключительных) индивидуальных форм, пригодных для образования обособленных типов.

Случаи первого рода являются несравненно более частыми. Это примеры обыкновенной морфологической ассимиляции, или «аналогии». Так, исчезновение форм второго ариоевропейского типа склонения (с основами, оканчивающимися на неслогообразующие фонемы) в пользу первого типа склонения (с конечными слогообразующими фонемами основ) принадлежит именно к этой категории морфологических изменений (§ 76, 79-83).

Ко второму роду морфологических изменений следует отнести распространение окончаний Instr. pl. -ami, Loc. pl. -ach, с женского типа склонения на -а- на все вообще существительные.

В некоторых случаях мы отмечаем буквально навязывание большинству форм черт, первоначально свойственных очень небольшому кругу единиц. Это напоминает подражание сонма слуг хозяину, подчиненных – начальнику или верноподданных – монарху. Начиная с мелких, немногочисленных проявлений, определенная система широко распространяется и образует сильный своей численностью морфологический тип.

307

Сюда относится, между прочим, в польском языковом мышлении возникновение особого склонения числительных под влиянием двойственного числа (§ 71—74), а особенно образование под влиянием нескольких глаголов, da-m, je-m, wie-m, особого, количественно сильного, все более разрастающегося и имеющего большое будущее типа спряжения с конечным гласным основы -а-, общим для всех форм: woł-a, czyt-a, zabier-a…(§103).

Пережитки и признаки будущего

§ 111. Как и вообще в индивидуальной и в общественной жизни, не все стороны языковой жизни в исторической последовательности идут в ногу, pari passu. Некоторые идут равномерно, в ногу, другие опаздывают, а третьи опережают общее шествие. Благодаря этому в каждом языковом состоянии мы констатируем пережитки и признаки будущего.

К историческим пережиткам в современном состоянии польского языкового мышления мы относим, между прочим:

формы старого двойственного числа типа ręce, plecy, na ręku, dwieście... (§ 60);

склонение kto, kogo, komu..., форму локатива (местного, 7-го падежа) от указательного местоимения torn, сохранившуюся в potomny, przytomny, potomstwo...;

старую форму вопросительного местоимения cz (еще раньше czi, с кратким i, соответствующее латинскому quid), без прибавления so (*cz-so), сохранившуюся в со zacz, w niwecz, przecz...;

сочетания po kiego licha, po kiego djabła...; do siego roku, ni to ni sio, ni tak ni siak...;

местоимение wsz в формах wszech, wszak, wszelako, ze wszech, miar, wszem wobec i każdemu z osobna;

samowtór, samotrzeć, samoczwart...;

umęсzon, pogrzebion;

bez mała, z daleka, z dawien dawna...;

3 л. императива в молитвах, устойчивых сочетаниях и т.п., например, Bóg zapłać, stań się światło, święć się, imię, twoje, przyjdz krnlestwo two je, bądz wola twoja...

Признаком будущего являются различные проявления, например, в языке детей, которые со временем становятся фактами общего языка, например, подведение под наиболее простой и разумный тип спряжения таких глаголов, которые к нему еще не приспособились: ptakam, skakam, drzemam, kazam, karam... вместо płaczę, skaczę, drzemię, każę, karzę...

Начало языка

§ 112. С понятием истории языка в наиболее широком значении этого слова связан вопрос о его историческом начале.

Мы различаем начало каждого индивидуального языка и начало коллективного языка.

308

Каждый индивидуальный польский язык рождается в каждом индивиде в отдельности и вместе с этим индивидом исчезает. Сколько языковых мышлений ни вмещается в голове данного индивида, эти разные языковые мышления рождаются в нем и исчезают вместе с ним. Они лежат в границах, доступных нашему наблюдению.

По-другому обстоит дело с коллективным языком, с языком племени и народа. Мы знаем из истории примеры вымирания языков, когда определенный человеческий коллектив, носящий в головах данное языковое мышление, либо был полностью уничтожен, либо подвергся языковому денационализированию, либо и то и другое вместе, т.е. когда некоторые индивиды данного племени или народа были просто убиты или естественным путем перестали существовать, другие же или перестали говорить на своем старом языке и уже не воздействовали с его помощью на подрастающее поколение, или не усвоили – совсем или до определенной степени – язык окружающего их старшего поколения. Польскому коллективному языку в настоящее время не грозит ничего подобного, разве только если в результате какого-нибудь катаклизма будет уничтожено все человечество или его часть, населяющая центральную Европу, так как тогда, например, американские поляки, потеряв связь с родиной, подверглись бы гораздо более быстрой языковой ассимиляции с иноплеменным окружением.

Труднее решить вопрос о начале польского языка, рассматривая его с точки зрения вечности и непрерывности языковой традиции. То, что называется польским языком, является историческим продолжением допольского языкового состояния, которое в свою очередь продолжает общеславянское языковое состояние, общеславянское же состояние является продолжением праславянского состояния, праславянское — продолжением дославянского состояния, дославянское – продолжением общеариоевропейского и праариоевропейского состояния, а это последнее – продолжением доариоевропейского состояния. Продвигаясь мысленно еще дальше назад, мы теряемся во мраке веков. Мы можем высказывать различные домыслы и более или менее остроумные предположения, но не в состоянии воссоздать себе картину первоначального языка более или менее определенно.

§ 113. В истории языка и в жизни языка вообще мы различаем:

1) элемент общечеловеческий и вместе с тем индивидуальный;

2) элемент этнический и исторический, связанный с хронологией и географией.

История данного языка может и должна быть для нас материалом для различных обобщений и выводов – не только в области общелингвистической, но и во внелингвистических областях. Мы можем использовать с этой целью как наблюдения за многократно повторяющимся процессом воспроизведения и восприятия

309

языкового мышления, так и сопоставление различий, возникающих в результате исторических изменений в последовательности поколений путем языковой традиции.

Объяснение некоторых терминов

Акусма – представление акустического впечатления, вызываемого далее не разложимым произносительно-слуховым элементом, например, губной артикуляцией, смычкой речевых органов, опусканием мягкого нёба (носовой резонанс), дрожанием голосовых связок гортани и т.п.; общественный, или социальный, элемент общения между индивидами с помощью человеческой речи; ср. кинема и §14.

Фонема – представление звука, т. е. сложного произносительно-слухового элемента, объединенного в одно целое благодаря одновременности работы различных центров произносительного аппарата, производимой различным образом. Объединяет в себе индивидуально-произносительную сторону с общественно или социально-слуховой стороной и, в соответствии с этим, разлагается, с одной стороны, на кинемы, а с другой – на акусмы. В письменно-зрительном языке ей соответствует графема. Ср. § 4 и 9.

Графема – представление буквы.

Гетеросиллабизм – факт разложения морфологической единицы, или морфемы, с произносительно-слуховой точки зрения на два слога; ср. таутосиллабизм, §18.

Кинакема – двучленный, двусторонний простейший психический произносительно-слуховой элемент, связанный одной своей стороной с кинемой, или простейшим произносительным элементом, а другой стороной – с акусмой, или простейшим слуховым элементом. Имеет место в тех случаях, когда акустический результат совпадает с вызывающим его движением органов речи, например, представление губной артикуляции как кинестетическое, так и акустическое.

Кинема – представление простейшего, далее психически не разложимого произносительного элемента, например, губной артикуляции, переднеязычной, гортанной и т.п., представление смычки (clusionis) речевых органов, щели, дрожания и т.п. Этот термин связан с психическо-индивидуальной стороной общения между индивидами с помощью человеческой речи (§ 14).

Морфема – простейший морфологический элемент, морфологическая единица, разлагающаяся, однако, на части, т.е. на фонемы, кинемы, акусмы, кинакемы, морфологизованные и вемантизованные.

Таутосиллабизм – факт принадлежности всей морфемы с произносительно-слуховой точки зрения к одному слогу; вр. гетеросиллабизм, § 18.

310

Оглавление



Главная страница сайта
 
Ученые КЛШ
 
      Труды
        И.А.Бодуэна
        де Куртенэ
      О Бодуэне
        де Куртенэ
      Материалы
        Бодуэновских
        чтений
      Интернет-
        ресурсы
   

    Новости | Персоналии | История | Материалы | Контакты | О сайте | Письмо web-мастеру