Филологический факультет Казанского государственного университета
Труды И.А.Бодуэна де Куртенэ
Избранные труды по общему языкознанию: В 2 т.- М.: Изд-во Акад. наук СССР, 1963.

О задачах языкознания

«О задачах языкознания» (стр. 203-221). Печатается полностью.

Оригинал: О zadaniach językoznawstwa // Prace fililogiczne.– T.III.– Z.I.– 1889.– C.92-115. Перепечатано в кн.: Szkice językoznawcze.– T.1.– Warszawa, 1904.– C.24-49.
Текст публичной лекции, читанной в Дерпте 25 марта (6 апреля) 1888 г. в пользу Кассы взаимопомощи ученых им. Мяновского. Перевел Г.С.Цвейг.

Задача моя намного труднее, чем у других докладчиков. Я уже не говорю об отсутствии времени, не дающем мне возможности подготовить доклад так, как мне хотелось бы и как этого требует важность предмета. Непопулярность самой науки, относящейся к наименее интересующим образованное общество, тоже ставит меня в очень невыгодное положение. Недооценка этой науки нашла выражение, между прочим, в косвенно переданном мне мнении, будто бы лингвист может читать лишь о том, где нужно ставить точку над i.

Может быть, действительно, существуют лингвисты с таким богатым запасом знаний, так же как могут существовать естественники и медики, которые в состоянии только объяснить искусство стрижки овец и доения коров. Так же, как естественные науки не ограничиваются лишь подобным искусством, так и лингвистика не заключается только в умении ставить точки и черточки над буквами. И хотя я имею право считать себя лишь одним из рядовых представителей языкознания, или лингвистики, все-таки я могу сделать намного больше, чем только давать каллиграфическо-орфографические рецепты.

Главным образом из-за подобных суждений о предмете занятий лингвистов я и решил сказать вначале несколько слов о целях и задачах языкознания вообще, а в дальнейшем, для более подробного представления о характере нашей науки, — объяснить, вследствие каких причин язык изменяется.

Распространению и упрочению среди публики мнений, подобных вышеприведенному, очень способствует позиция, которую занимает в школе одна из частей языкознания — грамматика. Она ограничивается обычно мелкими практическими правилами и утверждает, что ее задача — научить правильно говорить и читать на определенном языке. Правда, это не то, что «ставить точки над i», но, во всяком случае, — очень скромная практическая цель.

Прежде всего я должен предупредить против очень распространенного смешивания языкознания, или лингвистики, с филологией.

Филология — так, как она развилась исторически и как обычно ее преподносят ее представители, — является собранием

203

знаний, сведений о разных подробностях, но не наукой, не знанием в точном значении этого слова, в то время как языкознание — монолитная, строго определенная наука. Цель филологии — повторить и воссоздать в воображении жизнь определенного племени во всех ее проявлениях.

Первое место в филологии занимает так называемая филология классическая, целью которой является всестороннее познание двух наиболее знаменитых народов европейской древности — греков и римлян. Заслуги этой филологии, порожденной гуманизмом эпохи Возрождения, в деле просвещения европейских народов неизмеримы. Древние греки и римляне, прежде всего греки, были на целую голову выше фанатичного и тупого средневековья.

Таким образом, знакомство у самых истоков с древней жизнью, с древней литературой, с древними мыслителями должно было подобно молнии встряхнуть монашеские умы, освободить их от пеленок схоластики и привить широкие, свойственные тем временам взгляды.

Эта филология, филология классическая, существовала непрерывно и сейчас она еще процветает и ревностно культивируется. Но ее цивилизующая роль уже окончена. Карикатура на классическую филологию, искусственно прививаемая в гимназиях, может только принести вред молодым умам. А как наука, филология должна возродиться и расширить свои горизонты, иначе она будет лишь остатком древности, совсем не гармонирующим с современными научными течениями.

Наряду с классической филологией в Европе образовались в новое время и другие филологии: индийская филология, семитская филология, китайская филология, филология германская, романская, славянская и так далее, которые являются частично искаженной копией филологии классической. Естественно, что некоторые из этих филологий, как например индийская, семитская, китайская и т. д., появились в Европе только в новое время, в то время как у себя на родине, на родине народов, являющихся предметом их исследования, они расцвели уже очень давно; например, китайская и индийская несравненно раньше, чем дитя Европы — филология классическая.

В более точном значении можно говорить, например, о польской филологии как о всестороннем исследовании польского общества и имеющего собственную письменность польского народа.

Филология независимо от того, какой народ или племя является предметом ее исследования, соединяет в себе отдельные сведения из области разных наук, занимающихся исследованием человеческого общества. Это своего рода энциклопедия, в которой есть место для истории общих понятий, или истории философии; для истории литературного творчества и умственного движения,

204

или истории литературы; для истории общества и социально-политической борьбы, т.е. для так называемой всеобщей истории (вместе с социологией); для истории правовой организации, для истории законов быта и законодательства; для истории обычаев и нравов, для этнологии; для истории верований, или мифологии; для истории языка, или грамматики в широком значении этого слова, иначе говоря — для языкознания.

Своим происхождением языкознание повсюду обязано филологам, которые вначале стали заниматься языком для своих целей, рассматривая его только как средство познания других сторон умственной жизни данного народа; но в дальнейшем исследование языка, независимо от других целей, пришлось им по вкусу, и они создали науку грамматику. Так было в Индии, так было и у арабов, так же было, наконец, и в Европе. Вследствие этого языкознание долгое время носило на себе, а отчасти носит даже и сейчас клеймо своего филологического происхождения. Отсюда особый характер филологического языкознания, заключающийся в извращенном, неестественном научном методе исследования. Естествоиспытатель, начинающий свои исследования с исчезнувших и сохранившихся лишь в обломках форм, а в дальнейшем переходящий к познанию мира, доступного для чувств, немыслим сегодня. В языкознании же это направление до сих пор доминирует. От старого к новому, от недоступного к доступному, от литературы, от памятников языка к самому языку, от букв к звукам — таков обычный порядок исследования у большинства лингвистов. История языка вырождается в историю памятников или даже в хронологию работ о языке, в эрудицию, в библиографию рассуждений, в знание книг. Отсюда пренебрежение к окружающему миру, «linguae vulgares», аристократизм в отношении к фактам. Язык спрашивают: Кто его породил? Может ли он гордиться древностью письменных документов? Может ли он исчислить свою историю несколькими десятками поколений, употреблявшими его для литературных целей? Только язык, который может таким путем удостоверить свою знатность, достоин исследования учеными мужами. Отсюда переоценка важности санскрита для исследования других языков, стоящих на следующей ступени развития, переоценка латинского и древнегреческого, готского, старославянского при исследовании более поздних стадий языкового развития в этой же семье. Между тем несравненно более важнее исследовать новые языки, доступные для нас во всех отношениях. Это мое высказывание, может быть, покажется странным. Но естествоиспытатель сразу меня поймет. Для палеонтологии необходимо прежде всего изучение зоологии, ботаники и т.д., а не наоборот.

Как показывает самое название, языкознание является познаванием и научным исследованием языка, или человеческой речи во всем ее разнообразии.

205

Как и все другие ряды явлений, языковые явления также кажутся на первый взгляд хаосом, беспорядком, путаницей. Человеческий разум обладает врожденной способностью освещать этот предполагаемый хаос и находить в нем благоустройство, порядок, систематичность, причинные связи. Языкознание представляет собой направленную деятельность человеческого разума, упорядочивающего языковые явления.

Каждый, самый обыкновенный, научно совершенно не подготовленный человеческий ум бессознательно, а частично и сознательно выполняет подготовительные действия. Каждый человеческий ум систематизирует, обобщает, ищет причину. Что касается языка, то каждый отличает прежде всего себя от других, свою речь от речи других людей; каждый отличает свой родной язык от других языков, если только у него была возможность их слышать, каждый отличает предложения, содержащие мысль, от того, что не является предложением; каждый выделяет отдельные слова со свойственным им значением в противоположность тому, что не является словом. Никому не чужда разница между значением, так сказать, внутренним содержанием, и соединением звуков, служащим для передачи этого значения. Может быть, не каждый отдает себе отчет в этом, не каждый в состоянии выразить это, сформулировать; но не подлежит ни малейшему сомнению, что каждому нормальному человеку свойственно это понимание, хотя бы только в виде подсознательной дремоты. Наука языкознания не вводит тут абсолютно ничего нового; она только совершенствует и очищает мышление, освобождает его от балласта случайности, а совокупность колеблющихся представлений заменяет цепью сознательных, точно определенных понятий.

Языкознание занимается исследованием языка, или человеческой речи во всем ее разнообразии. Но если мы обратим внимание на то обстоятельство, что племенных и народных языков может быть несколько тысяч, а человеческой жизни, даже при самых больших способностях, хватает на познание только маленькой частицы этой массы, то окажется, что лингвистика как законченное целое есть и останется всегда лишь недостижимым идеалом. Никакая книга не может представить целой системы языкознания. Никакая человеческая голова не в состоянии объять всю массу относящихся сюда фактов. Каждый из исследователей языка держит в своей голове только отрывок, только небольшой обломок целого, который дает ему возможность дойти до общего взгляда на целое и создать себе менее пли более точную картину языковой жизни вообще.

Тут невольно напрашивается сравнение с кристаллом как идеальной математической формой и теми осколками кристаллов, которые мы встречаем в действительности. Как по куску кристалла разум минералога воспроизводит картину целого, так по частице

206

усвоенного знания мы можем воссоздать понятие об однородном целом, которому эта частица принадлежит.

Присмотримся теперь к богатству задачей языкознания.

I

Так, например, мы различаем индивидуум в противоположность племени, народу: и таким образом мы имеем язык индивидуальный в отличие от языка племени или народа, развитие индивидуально-языковое в отличие от истории языка целого племени или народа.

Индивидуально-языковое развитие может быть нормальным развитием, от младенчества до настоящей речи у ребенка, а в дальнейшем от речи детского возраста до поздней старости данного индивидуума, или же развитием анормальным, языковым вырождением.

Индивидуальное является одновременно и общим, общечеловеческим. Простейшие элементы индивидуального развития повторяются у всех людей. Таким образом, затронутые здесь эмбриология и патология языка представляют собой часть общего языкознания в отличие от исследования отдельных языков или же языковых семей.

Рядом с исследованием индивидуального языка надо поставить исследование племенных и национальных языков, т.е. языков, носящих название племени или народа и отличающих одно племя или народ от другого, как например язык польский, чешский, сербский, русский, малороссийский и т.д.; немецкий, датский и т.д.; французский, итальянский и т.д.; литовский, латышский, эстонский, венгерский и т.д. — это все названия племенных или национальных языков.

Возникает вопрос, можем ли мы говорить о развитии подобного рода племенных языков.

Чтобы развитие можно было действительно считать развитием, оно должно непрерывно продолжаться. Таково развитие клеток в организме, развитие отдельных частей организма растений и животных, развитие семени в растение и т. д. Везде мы встречаем постоянную, неизменяемую основу и постепенное, непрерывное изменение свойств и способностей.

Существуют разные виды развития. Самой простейшей его формой является цельное развитие самого индивидуума. В применении к животному или человеку это будет развитие от зародышного, или эмбрионального, состояния через все стадии жизни данного индивидуума — развитие как в физическом, так и умственном отношении.

207

Более сложной формой является периодическое развитие от индивидуума к индивидууму. Сюда прежде всего относится процесс размножения живых существ. Яйцо перерождается и превращается в животное, в живое существо; это живое существо развивается индивидуально, но наряду с этим часть его перерождается в яйцо, которое в свою очередь может опять дать начало новому живому существу, и так далее бесконечно. Так же семя развивается в растение, часть растения в семя, а семя снова в растение и т.д.

Это беспрерывное периодическое развитие может осложниться преобразованиями, или метаморфозами, которым подвергается особь в течение своего индивидуального существования. Так, например, из яйца бабочки рождается не бабочка, а гусеница, из нее — куколка, и только из куколки — бабочка, которая опять кладет яички, в дальнейшем подвергающиеся тем же самым преобразованиям. Подобная форма развития довольно часта в животном и растительном мире.

Все это относится к развитию целых организмов. Так же непрерывно развиваются различные особенности, свойства и т.д., например свойства нервной системы, свойства мускулов и т.п.

Что касается языка, то о развитии языковых особенностей можно говорить только у индивидуума. В отношении племенного языка об этом речи быть не может. Сначала исключаем из исследования языка племени все развитие индивидуальных языков до того, как ребенок овладевает данным языком во всей его полноте. Разве может быть непрерывность развития в языковом общении разных индивидуумов? Каждый индивидуум начинает развитие собственного языка снова, наследуя, может быть, от предков только разную степень языковых способностей вообще. Посредством внешних чувств и в особенности голоса индивидуум побуждается окружающими его индивидуумами к разговору и сам потом воздействует на других речью. Непосредственного пути, непосредственного моста от источника языковых представлений одного индивидуума к источнику представлений другого нет и быть не может. Существует только косвенный путь, путь звуковых символов и вообще чувственных, психических связей — так называемой ассоциации, или соединения представлений. В языковом отношении индивидуум может развиваться только в обществе, но язык как общественное явление развития не имеет и иметь не может. Он может иметь только историю.

История — это последовательность однородных, но разных явлений, связанных между собой причинностью не непосредственной, а только опосредствованной. Такую последовательность явлений находим, например, в геологии: о том, какое значение имеет понятие истории в геологии, мы узнаем, наверно, из докладов о прошлом и будущем земли1.

208

Подобного рода последовательность мы видим и в языке. Таким образом, язык племени, национальный язык, язык как общественное явление может иметь только историю, но не развитие.

Такова одна из задач языкознания, касающаяся различия между индивидом и человеческим обществом.

II

Вторую задачу языкознания мы получим, если обратим внимание на начало языка, или на его образование у всего вида, у всего человеческого рода в противоположность уже сложившемуся, готовому языку.

Для индивидуума начало речи является началом его языкового развития, для целого же человеческого рода начало языка является началом его истории.

При постепенном развитии от низших, дочеловеческих видов человек с точки зрения языка стал человеком лишь тогда, когда развил у себя язык, или речь, в их современном виде.

Совершенно ли лишены животные способности речи? Тщательные исследования показали, что у многих животных мы встречаем как будто зародыши языка. Так, например, кошки, кормящие и опекающие своих детенышей, употребляют до десяти видов модуляций голоса для выражения то угрозы, то ласки, то поощрения, то привлечения к себе и т.д. Также и у наиболее близких к человеку видов, т.е. у обезьян, замечены зародыши языка. Такими обезьянами являются, по-видимому, орангутанг, обезьяна ревун (Brüllaffe) и т.д. Как разнообразен язык птиц, в особенности домашних, известно каждому, кто имел возможность их наблюдать. Во всяком случае, нельзя отрицать того, что некоторые виды животных пользуются модуляцией голоса как средством для взаимного понимания. Однако это все же не человеческий язык, не язык, состоящий из множества случайных символов, связанных самым различным образом. Язык животных имеет характер необходимости, непосредственности и неизменности, т.е. черты, прямо противоположные сущности человеческого языка. Таков по крайней мере язык известных нам домашних птиц и животных. Я не знаю, как обстоит дело с началом языка у орангутанга, так как у меня не было возможности ни исследовать его, ни прочесть какое-либо научное исследование об этом предмете.

С другой стороны, существуют, очевидно, человеческие племена, язык которых находится лишь в зародышевом состоянии и его совсем нельзя рассматривать как человеческий язык в полном смысле этого слова; следовательно, в этом отношении подобные племена находятся посередине между животным и человеком. Учитывая, что структура языков разных групп принципиально разная и нельзя ни в коем случае сводить ее к общему знаменателю,

209

т.e. выводить из какого-то древнего общего, одинакового состояния, взвесив далее то, что некоторые человеческие племена только создают себе язык, в то время как другие в этом отношении прошли многие стадии развития и исчисляют, вероятно, свою языковую жизнь сотнями тысяч лет, — учитывая все это, мы должны окончательно прийти к выводу о том, что предание, или миф, о происхождении всех людей от одной пары не может быть фактом науки.

Так же следует отказаться от предположения об образовании целого человеческого рода в какой-нибудь местности от одного стада животных низшего вида, Человек, как существо общественное и наделенное языком, образовался в разных местах и в разное время, он образовывался много раз, независимо один от другого, из разных групп или стад низшего вида антропоидов.

В связи с проблемой происхождения языка сам собой напрашивается вопрос: почему средством языкового понимания друг друга служит обычно то, что действует только на чувство слуха, т.е. голос? Почему другие органы чувств не принимают в этом участия?

Естественно, что об органах обоняния и вкуса здесь не может быть речи. Можно, правда, выразить обожание и любовь к кому-нибудь, если окропить его благовониями и курить ему фимиам: правда, «природа нередко говорит с нами посредством вкуса и обоняния», предостерегая нас, например, об опасности. Но не слишком ли далеко мы бы зашли в разного вида взаимопонимании, если бы пользовались для этого нервными окончаниями, рассеянными по слизистой оболочке носа и поверхности языка?

Осязание действует через непосредственное соприкосновение на минимальном расстоянии. Можно выразить свои чувства и намерения, если ущипнуть, толкнуть ногой, пихнуть в бок, погладить, поцеловать, но все это слишком ограниченная область, чтобы она могла стать материалом для языкового взаимопонимания.

Таким образом, остаются только зрение и слух, как чувства, действующие на расстоянии и дающие самое большое разнообразие впечатлений. Только глаз и ухо могут соперничать друг с другом в использовании для потребностей языка. Доказательством того, что наряду с акустическим языком, действующим на слух, может существовать также и оптический язык, действующий на глаз, является высоко и разнообразно развитая мимика у некоторых народов, например у индейцев Северной Америки, затем мимика при необходимости взаимопонимания у глухонемых и, наконец, письмо, представляющее собою ряд оптических символов, связанных между собою или непосредственно (как в китайском письме), или же опосредствованно (через звук как связующее звено) с рядом соответствующих значений.

Мы также имеем право предполагать, что при первоначальном состоянии человеческой речи постоянно и одновременно

210

действовали оба эти чувства человека, т.е. зрение и слух; голосу помогала живая мимика, что и сейчас часто еще встречается как племенная черта или же как индивидуальная особенность. Почему же все-таки позднее был избран голос, а движения, воспринимаемые глазом, оставлены в стороне? Почему для языкового взаимопонимания ограничились акустическим средством, отказавшись от средства оптического?

Ответ на это кажется мне довольно простым. Голос можно слышать в темноте, голос можно слышать через непрозрачную преграду или стоя спиной к говорящему; голос можно слышать и на таком расстоянии, на каком только исключительно острый глаз был бы в состоянии разобрать мимические движения даже при самом хорошем освещении. Световые волны идут по прямой, волны же звуковые описывают круги и движутся во всех трех измерениях.

Воздух как вибрирующая акустическая среда окружает человека везде и всегда, свет же не всегда и не везде. Это и есть причина, из-за которой мы говорим голосом, а не гримасами лица и движениями пальцев, причина, по которой мимика, некогда сопровождавшая речь, постепенно исчезала и была доведена до очень скромных размеров.

В заключение этого раздела о началах языка я разрешу себе заметить, что люди могли начать говорить только тогда, когда, перестав ходить на четвереньках, они начали держаться на двух ногах, с поднятой вверх головой, с выпрямленной шеей, с кольцами гортани и дыхательного горла, лежащими один над другим, а не расположенными один возле другого. Насколько стояние на двух ногах помогло механизму речи, лучше всего доказывают птицы, которые могут научиться подражать человеческой речи, в то время как для более развитых четвероногих это совершенно недоступно. Ребенок может начать действовать органами речи, как это делают взрослые, только тогда, когда он ходит, или, по крайней мере, уже держится прямо. Попробуем встать на четвереньки и попытаемся говорить; мы увидим, что это будет намного труднее, чем тогда, когда мы стоим прямо на двух ногах.

III

Перехожу сейчас к задачам языкознания, возникающим при исследовании существующих, уже готовых племенных или национальных языков.

Язык племенной или национальный как целое, как собрание всего, что ему принадлежит, что к нему относится, существует только в идеале. Понятие определенного языка и его реализация идут не совсем параллельно. Возможно, например, что все относящееся к понятию польского языка никогда не было

211

реализовано, никогда не было запечатлено. Здесь мы опять можем прибегнуть к сравнению с кристаллом.

То, что из родного языка помещает в своей голове тот или иной поляк, является лишь частицей целого, подобно тому как кристаллы, встречающиеся в действительности, являются только частицами кристаллов идеальных.

Какие же стороны этого языка-идеала, этой полной и законченной картины рассматривает грамматика, потому что именно о грамматике я сейчас думаю?

Основной частью этого идеального образа племенного языка могут быть только средние случайные соединения языков индивидуумов, принадлежащих к данному племени.

В языке каждой особи мы различаем сторону внутреннюю, центральную и сторону внешнюю, периферическую, т.е. различаем духовную, или мозговую, сторону и чувственную сторону, или область внемозговых нервов; иначе говоря, мы различаем язык и говорение. Но являются ли эти обе стороны одинаково равноправными в индивидууме? Нельзя ли свести их к чему-то иному?

В индивидууме протяженность и развитие могут быть свойственны только языковым представлениям. Звуки, издаваемые в определенный момент, и временные действия органов проходят так же, как и соединения тонов пения и музыки. Развиваться постепенно может только способность органов, только их навык. О развитии внешней, звуковой стороны языка при исследовании индивидуального языка не может быть и речи. Звуки речи и сопровождающие их движения речевого аппарата могут существовать, т.е. повторяться, лишь постольку, поскольку они производят впечатление на нервные центры, на мозг, на душу, если они оставляют там следы в виде постоянных представлений.

Все, что касается человеческого языка, как языка, сосредоточивается в мозгу. Без мозга, без души может существовать говорящая машина, но не человек, мыслящий и общественный, а мышление и общественность суть необходимые условия реального языка.

Какие же в таком случае стороны этой идеальной картины племенного языка рассматривает грамматика?

Прежде всего мы должны выделить совокупность движений речевого аппарата, движений, зависящих от навыка, от привычки и возможных только в связи с нервным центром, с мозгом. С другой стороны, эти движения речевого аппарата находятся в тесной связи с голосом, с акустикой речи.

В противоположность этой внешней стороне мы имеем в языке внутреннюю (центральную) сторону, сторону психическую, также тесно связанную с произносительными и слуховыми представлениями.

Первая сторона составляет фонацию, или говорение, вторая — церебрацию, или речь вообще.

212

Исследованием внешней стороны языка, или фонации, занимается фонетика, или наука о звуках, в настоящее время лучше всего и наиболее тщательно разработанная часть грамматики.

Фонетика занимается исследованием и описанием способов произношения, описанием природы звуков и движений речевых органов, определением их связи и зависимости, их образования и воспроизведения в каждый данный момент их исторического происхождения. Какие органы или речевые инструменты принимают участие в произношении разных категорий звуков данного языка? Где, в каких местах речевого аппарата сосредоточивается речь? Каково отношение в языке стороны музыкальной и чисто языковой? Какую роль играет отличие тонов или звуков при различении значений слов и каким путем дошли до этого?

Например, разница гласных звуков е и а в gnieść — gniatać; разница гласных звуков о (или ό) и а в dogodzić — dogadzać, chodzić — chadzać, prosić — upraszać, skracać; разница гласного звука i и соединения звуков oj в pić — pojić, gnić — gnoić; разница согласных звуков s (или ś) и ch в włosy — włochу; nos — noch, kluski — kluchy, kalosze — kalochу и т.п. Как произносили прежние поколения и как, вероятно, будут произносить будущие?

Какие действия и движения речевых органов производили предки и какие звуки они издавали в местах, соответствующих определенным местам в словах описываемого нами состояния данного языка? Например, из каких прежних звуков исторически развились отмеченные здесь согласные звуки s, ž, č и гласные е, о слов sadzić, sen ... наряду с sto, słoma..., želazo, cztery, može, piecze, sierota, wiodę, sen...?

На эти и подобные вопросы должна дать нам ответ фонетика.

Исследованием церебрации данного языка, или центрального говорения, занимаются остальные части грамматики.

Прежде всего мы должны различать простейшие психично-языковые элементы в звуковом одеянии (морфемы) и их соединения. Например,

po-łož-y-l-i-śmy na pod-łodz-e,
lež-y na łóž-k-u...

Итак, эта часть грамматики ставит перед собой вопросы: Какой вид имеют главные, центральные элементы (корни) слов? Показателями каких внутренних отношений слова они являются и существуют ли вообще подобные показатели? Какое место они занимают по отношению к главному элементу? Откуда исторически происходят подобные значимые частицы слов или элементы?

Часть грамматики, отвечающая на эти и подобные вопросы, называется морфологией, или наукой о словах и их составных частях.

213

Она делится:

а) на науку об образовании слов, словообразование;

б) на науку об изменении слов, флексию, которая при исследовании наших языков состоит, оказывается, из двух главных разделов — склонения и спряжения.

После морфологии в узком значении этого слова следует синтаксис, или наука о предложении как простой единице и как о единице, состоящей из слов. Здесь мы рассматриваем способ соединения слов в предложения, исследуем принципы соединения слов в предложении и т.п.

Все это вместе взятое, морфология в узком значении слова и синтаксис, составляет морфологию в самом широком понимании.

Наконец, само психическое содержание, представления, связанные с языком и движущиеся в его формах, но имеющие независимое бытие, представляют собой предмет исследования отдельной части грамматики, а именно науки о значении, или семасиологии. Здесь мы исследуем отражение внешнего и внутреннего мира в человеческой душе за пределами языковых форм. При этом напрашиваются также и другие вопросы, а именно: Какие группы представлений выражает (обозначает) данный язык? Каковы их связи? Каково их происхождение? Каким образом совершается изменение значения и т.д.? В качестве примера относящихся сюда проблем могу назвать постоянно повторяющийся процесс все большего осмысления значения слов, процесс перехода от конкретности к абстрактности. Например,

skutek, raz, obowiązek, pojmować, lękać się, wstyd, wstydzić się,

нем. Scham; dowcip, wątpić, badać, łączyć, bluźnić, dusza, duch,

Bóg, Zευς; bies, niebo, wiara, krzywda, część...

IV

Грамматика рассматривает отдельные племенные языки, анализируя их на фонетические и церебральные элементы. Но в дальнейшем, в целях общей характеристики языков и классификации языкового мира, мы можем рассматривать их как неделимое целое, как единство.

Классификация языков может основываться только на точном определении их различий и сходства, и прежде всего сходства.

Сходство между языками бывает двоякого рода.

1. Оно может основываться на генеалогическом родстве народов и племен в языковом отношении.

2. Или же оно является общим сходством состояния и изменения, совершенно независимо от исторических или генеалогических связей.

Генеалогическое родство языков и основанное на нем сходство может существовать только между языками, представляющими

214

собой разные видоизменения одного и того же языкового материала. Так, например, славянские языки родственны и похожи один на другой, потому что все они являются различными видоизменениями, или модификацией, одного и того же древнеславянского языкового состояния. На этом же принципе основывается более отдаленное родство и сходство всех славянских языков, вместе взятых, с другими языками ариоевропейской, или индоевропейской (индогерманской), группы, а именно, с санскритом вместе со всей индийской группой, иранскими (персидско-бактрийскими) языками, армянским языком, греческими языками, языками латино-романскими, кельтскими языками, германскими языками и, наконец, с самыми близкими к славянским языками балтийскими — литовским и латышским.

Сопоставление и параллельное исследование родственных языков является предметом так называемой сравнительной грамматики.

Другого вида классификация языков, классификация морфологическая, или структурная, основывается на сходстве языковых состояний и направлении изменений в различных языках совершенно независимо от их исторических связей, изменений, являющихся, следовательно, результатом общечеловеческих условий, результатом свойств, общих всем людям независимо от их происхождения.

Морфологические классификации, созданные до настоящего времени, могут быть только очень неточными главным образом из-за огромного количества совсем еще не исследованных языков. Одной из популярнейших, хотя, наверно, не наиболее удачных классификаций, является классификация, делящая весь языковой мир на три крупные группы, или класса: 1) языков выделяющих, изолирующих, однослоговых, главным представителем которых является китайский язык; 2) языков склеивающих, агглютинативных, приставочных, к которым из более точно изученных групп относятся языки алтайско-тюркские, венгерский и т.д; 3) и, наконец, языков флективных, к которым принадлежат семитские языки и только что перечисленные языки ариоевропейские. Из-за отсутствия времени я не могу объяснить основ этого деления, но замечу только, что его точность очень сомнительна. Но если бы даже оно и было самым точным, мы должны помнить, что состояния языков, которые берутся в основу, вовсе не постоянные, не вечные, не неизменные, а лишь переходные.

Лучшим доказательством того, как сильно может измениться строение языков, является повторяющийся многократно в области ариоевропешжих языков исторический факт перехода «синтетических» языков, флектирующих, изменяющих внутренность слова, в аналитические языки с внешними приставками.

Сравним, например, строение латинского языка со строением хотя бы романских литературных языков (французского,

215

испанского, итальянского), и даже больше, со строением их видоизменений нового типа (например, с итальянскими, французскими и т.п. различными говорами или народными наречиями), и тогда мы сможем понять, в чем заключается это изменение.

В области германских языков таким шагнувшим далеко вперед литературным языком является английский язык; в области славянских языков представителем нового типа является болгарский язык, который отличается от древнего языкового состояния славян приблизительно так же, как, например, французский язык отличается от латинского.

Особую группу при классификации языков составляют смешанные языки, к которым до некоторой степени относятся подвижной язык «korzennopolski», а также «polska szpracha» дерптских студентов. В том же ряду стоят такие консолидированные, определившиеся уже языки, как: еврейско-немецкий говор, китайско-русский говор в Кяхте и Маймачине или китайско-английский на южном побережье Китая и т.д. На эти языки мы смотрим свысока, презрительно называя их «жаргонами», но не следует забывать, что подобные жаргоны иногда вырастают в очень уважаемые и могучие языки. Достаточно назвать английский язык. Вообще мы имеем право сомневаться в чистоте очень многих языков: о том, что почти в каждый язык вошло много чужих элементов, все знают досконально и без языкознания.

Далее классификация языков вынуждена принимать во внимание существование особых языков различных сословий, различных ремесел, дозволенных и недозволенных, и прежде всего существование в разных обществах тайных и секретных наречий, или жаргонов, — преступников, воров, уличных бродяг и т.д.

Наконец, очевидна необходимость подчеркнуть разницу между языками в естественном (природном) состоянии и искусственно выращенными языками, языками литературными, — разницу, которая находит себе аналогию в мире диких и домашних животных, в мире диких и культурных растений. Что-то подобное может произойти в каждой языковой семье. Так, например, романская семья сначала дала латынь, а в дальнейшем шесть наиболее известных литературных языков (французский, итальянский, испанский, португальский, провансальский, румынский); я умолчу о разных провинциальных и территориально ограниченных литературных языках. В германской семье могу назвать языки немецкий, голландский, датский, шведский, английский и т.д.; в славянской семье: церковнославянский, русский, польский, чешский, сербский, хорватский, словенский, болгарский, малороссийский, словацкий, лужицкий и т.д.

Совершенно отдельную категорию представляет для исследователя язык «изобретенный», искусственный язык par excellence, «Volapük».

216

V

Все, о чем мы до сих пор говорили, касалось истории языка, т.е. исследования и описания состояния языков и происходящих в них причинных изменений.

Кроме того, узаконенной стала наука или часть науки, занимающаяся исследованием факторов, поддерживающих жизнь языка и вызывающих в нем изменения.

Как я уже раньше отметил, основа языка исключительно центрально-мозговая. Звуки и их соединения, вообще чувственная, внешняя, периферическая сторона, взятая сама по себе, ничего не значит. Доказательством этого является то обстоятельство, что чужой, неизвестный язык, который мы не понимаем, несмотря на то, что очень точно различаем его звуки, не существует для нас как язык.

Дальнейшим доказательством высказанного выше утверждения можно считать способность некоторых людей произносить в течение продолжительного времени фонетические выражения и их соединения, которые они сами не понимают и никто другой понять не в состоянии2. Разве такое «бессмысленное бормотание» можно назвать языком?

Так как основа языка является чисто психической, центрально-мозговой, то, следовательно, языкознание относится к психологическим наукам. Но так как язык может реализоваться только в обществе и так как психическое развитие человека вообще возможно только в общении с другими людьми, следовательно, мы имеем право сказать, что языкознание — наука психологично-социологическая. Те же, которые считают язык «организмом» и относят языкознание к естественным наукам, заблуждаются.

В связи с тем, что в языке действуют и психические, и общественные факторы, мы должны считать вспомогательными для языкознания науками главным образом психологию, а затем социологию как науку об общении людей в обществе, науку об общественной жизни.

Для должного понимания внешней стороны языка, или фонации, необходимы некоторые данные из анатомии и физиологии, а также из акустики.

Физиология в соединении с микроскопической анатомией, или гистологией мозга, могла бы помочь понять психическую суть языка, если бы она могла заменить психологию, если бы она исследовала и систематизировала мозговые ткани, если бы она могла показать движения и изменения этих тканей, как физические, так и химические, сопровождающие процесс речи и языкового мышления. Однако до сих пор, как мне известно, ничего« не сделано в этой области. Единственным результатом наблюдений

217

естественников является общая локализация языка (собственно говоря, только двигательной, исполнительной языковой работы) в человеческом мозге. Таким языковым органом в мозге людей, работающих главным образом правой рукой, является третий левый височный узел. Но как бы то ни было, этого открытия еще мало для того, чтобы заменить психологию в языкознании анатомией и физиологией.

***

До сих пор мы рассматривали языкознание как вещь в себе, оторванную от жизни, не спрашивая, имеет или может ли оно иметь какое-либо применение. Между тем многие измеряют ценность науки, и, может быть, до некоторой степени правильно, возможностью применения ее в практических целях. «Kein Geschäft, kein Vergnügen». Чтобы завоевать уважение в глазах подавляющего большинства людей, нужно уверить их в своей практичности и применимости в жизни.

Применение всякой науки может быть двоякого рода: это может быть применение ее для нужд других наук или же применение в практической жизни. Так, например, логика находит применение во всех без исключения науках, хотя ее ощутимая польза очень невелика. Математика применяется во всех науках, имеющих дело с какими бы то ни было величинами, применение же ее в практической жизни имеет более скромные размеры. Физика и химия находят чисто научное применение прежде всего в физиологии, применение же их в практической жизни имеет первостепенное значение. Применение астрономии в практической жизни очень ограничено. Зачем, следовательно, исследовать звездные миры и определять их взаимоотношения? Зачем заниматься также геологией и исследовать прошлое и будущее земли? Ведь кроме удовлетворения пустого любопытства мы ничего другого не получим. Этих сведений мы не можем использовать непосредственно и превратить в деньги.

Что касается «применения языкознания», то хотя его чисто научное применение весьма значительно, но его применение в практической жизни чрезвычайно скромно.

***

В науке можно с пользой применять языкознание при исследованиях истории понятий, в психологии, в мифологии и т.п.

Важно также применение языкознания в истории культуры, для истории правовых понятий и т.д. Так, например, слово dziedziniec от dziad (предок, старший родственник) в настоящем своем значении относится к периоду общего владения землей, в противоположность pola, представлявшему некогда общую

218

собственность всей общины. Слово gościniec от gość (сравни лат. hostis наряду с hospes) обозначает дорогу, которой прибывали goście, то есть чужие люди, иногородние, обычно купцы, а слово gospoda (Herberge) — место и жилище, предназначенное для gości. Этимологическая связь слов chłop и chłopiec, а тем более rób (rab, рабъ), robota и чешское robě, robámko (dziecko), русское ребенок, робенок и т.д., а с другой стороны, употребление слова otrok (infans) в значении как невольника, так и ребенка — все это указывает, что правовое положение и детей и невольников по отношению к главе дома было когда-то более или менее одинаковое: как одни, так и другие были лишены голоса; как одни, так и другие были «младенцами» в семье. Иностранное происхождение слов szlachta, szlachcic, herb, hrabia, książę, król, cesarz поддерживает исторические выводы о том, что эти учреждения и понятия были перенесены в Польшу из какого-то другого места.

Сущностью подобного применения языкознания является воспроизведение при помощи языковых сопоставлений состояния культуры данного народа в те времена, от которых не сохранились до нас никакие памятники — ни письменные, ни вещественные (предметные). При помощи данных языка мы узнаем, как жил данный народ, как одевался, какие у него были жилища, какие домашние животные, был ли он земледельческим или кочевым народом, какие знал злаки и растения вообще, какие были у него семейные отношения, как он был организован в правовом отношении и т.д., и т.д.

Не последнее значение имеет применение языкознания и для этногенеза, или науки о происхождении народов, для истории народов и т.д., хотя здесь почва более шаткая.

Применение языкознания в практической жизни до сих пор очень скромно. Сюда относится применение его в педагогике, точнее говоря, в дидактике.

Обозначение наилучших и наиболее соответствующих цели способов обучения и изучения языка и языков, как языка «собственного», родного, так и иностранных языков. (Центральное место занимает изучение своего литературного языка).

В красноречии, или практической риторике, применение языкознания меньше, потому что оно ограничивается орфоэпией, или предписаниями о правильном произношении слов, а также вопросами правильного употребления форм и правильного порядка слов. Вообще же красноречие основывается на логике и психологии.

Большую важность имеет применение данных языкознания при обучении глухонемых искусству говорить и писать.

Рациональное обучение нормальных людей чтению и письму, а также основы правописания, или орфографии, должны опираться на лингвистические исследования; то, что подобное

219

применение языкознания имеет не последнее значение, с этим согласится, вероятно, каждый читающий и пишущий человек.

Языкознание имеет применение также в практической политике. Его данные служат одним из средств объективного определения и теоретического установления национального или государственного единства. Особенно интересные проблемы представляют здесь такие политические группы, как, например, Швейцария и Австрия.

Продолжение национальной традиции, а также возможность понимания предков и передачи их мыслей потомкам осуществляется только при помощи национального литературного языка, а поддержание сохранности и безупречности литературного языка требует, конечно, знания одной из важных частей языкознания, т.е. грамматики. Я прошу также обратить внимание на значение латинского языка для всей Европы, особенно средневековой, а также на значение итальянского литературного языка для современной Италии в политическом и этнографическом отношении.

Грамматический пуризм, или забота о так называемой «языковой чистоте», если она держится в определенных границах и не перерождается в манию, должен руководствоваться указаниями теоретического языкознания.

В области изобретений я могу указать на всемирный язык «Volapük», ценность и практичность которого, правда, слишком преувеличивают, но который, как мне думается, может в значительно измененной форме стать действительно всемирным органом торговли и промышленности. Но ведь изобретатель этого искусственного языка должен был вначале основательно познакомиться с грамматикой многих существующих языков, пока на основе этих знаний он не поддался соблазну осуществить свои стремления и изобрести международный искусственный язык.

Из сказанного выше вытекает, что пренебрежение к языкознанию как науке малопрактической, имеющей небольшое применение, в некоторой степени оправданно. У меня нет намерения агитировать в противоположном направлении и повлиять на перемену чувств и мнений у большинства людей. Я только разрешу себе обратить внимание на разницу между человеком и животным.

Не говоря уже о роли языка, остановлюсь на разнице более важной, более ощутимой, осязаемой. Вот человек вышел из животного состояния, усиливая проявления своей деятельности при помощи средств внешнего мира. Первоначально он боролся зубами и когтями; потом обратился к палке, камню, рогатке, стреле, винтовке, к пушке. От колебаний температуры предка человека защищала только шерсть и шкура: одежда, хотя и самых скромных размеров, а также домашний очаг, хотя и самый маленький, знаменуют пробуждение человечества в этой области. Дочеловек пожирает сырую пищу без всяких приборов; человек

220

имеет, с одной стороны, горшки и вертелы, с другой — тарелки, ложки, ножи и вилки. Дочеловек при передвижении с места на место пользовался только собственными ногами; человек использует телегу и прирученных домашних животных, а в дальнейшем пар и сложные машины. Дочеловек только поет, т. е. играет на собственной флейте, расположенной в горле; человек начинает со свирели и металлической жестянки и кончает современной великолепной музыкой. Дочеловек и даже древний человек использует для взаимопонимания только действия собственного организма, рук, голосовых связок и гортани, языка, зубов, носа и т.д.; поднявшись выше, человек изобретает письмо, запрягает на службу себе искусственный свет и электричество и т.д., и т.д. Таким образом из животного, дочеловека, и первобытного человека постепенно развивается цивилизованный и организованный в общественном смысле человек. Эти различия неизмеримо важны, тем более, что они образуются чисто объективно, бессознательно, на естественной почве. Но какая потребность их рождает? Какая идея ими руководит? Их порождает только стремление к выгоде и удобству, а это стремление имеется также и у животных. Более того, уже у животных обнаруживаются попытки использования внешнего мира для защиты от его влияний. Достаточно назвать муравейники, ульи, искусные птичьи гнезда, домики бобров, палки и камни в руках орангутангов, шимпанзе и горилл.

Но ни у гориллы, ни у шимпанзе мы не находим и не можем найти даже следа интеллектуального удовлетворения, удовольствия от знаний и от познания. Жажда знаний и стремление к ее удовлетворению свойственны только человеку, и человеку высокоорганизованному, сознательному.

Пусть, следовательно, большая часть образованного общества в своих взглядах на науку не возвышается над умственным уровнем животного: пусть она ищет в науке только выгоду и удобства. Но найдется всегда определенное количество чудаков, ищущих в науке только знаний и расширения своего умственного кругозора. В их числе будет всегда также маленькая горсточка чудаков в квадрате, которые признают язык в качестве предмета, достойного исследования, а языкознание, таким образом, как науку, равноправную с другими науками.

Примечания

1. Эти доклады были прочитаны С.Тугуттом 3 (15) и 10 (22) апреля 1888 г.
2. Этой «способностью» я сам обладаю в высшей степени.
221

Оглавление



Главная страница сайта
 
Ученые КЛШ
 
      Труды
        И.А.Бодуэна
        де Куртенэ
      О Бодуэне
        де Куртенэ
      Материалы
        Бодуэновских
        чтений
      Интернет-
        ресурсы
   

    Новости | Персоналии | История | Материалы | Контакты | О сайте | Письмо web-мастеру