Филологический факультет Казанского государственного университета
Труды И.А.Бодуэна де Куртенэ
Избранные труды по общему языкознанию: В 2 т.- М.: Изд-во Акад. наук СССР, 1963.

Об общих причинах языковых изменений

«Об общих причинах языковых изменений» (стр. 222—254). Печатается с незначительными сокращениями, обозначенными отточием <...>.

Оригинал: О ogólnych przyczynach zmian językowych // Prace filologiczne.– T.III.– 1890.– C.447-488. Есть отт. Перепечатано в кн.: Szkice językoznawcze.– T. I.– Warszawa, 1904.– C.50-95.
Текст публичной лекции, читанной в Дерпте 27 марта (8 апреля) 1888 г. в пользу кассы им. Мяновского. Перевел Г.С.Цвейг.

В предыдущем докладе1 я назвал историю, в противоположность развитию, «последовательностью однородных, но разных явлений, связанных между собой причинностью не непосредственной, а только опосредствованной»; я сказал также, что племенной или народный язык имеет историю, а не развитие. Однако должны ли мы из истории исключить развитие, или же, может быть, эти два понятия можно примирить? Ответ на это мы находим уже в предыдущем докладе. Там я признал развитие единицы, личности, индивидуума как члена общества. Ибо я сказал, что индивид может развиваться в языковом отношении и вообще духовно только в обществе, т.е. в сношении с другими индивидами. Если же это так, то развитие одного индивидуума должно воздействовать на развитие других индивидуумов, а также должно зависеть от развития других индивидуумов.

Клетки животного или растительного организма изолированы, отделены друг от друга, они являются индивидуумами в организме; однако благодаря своей близости, непосредственному соседству, обмену химических веществ и физических свойств они взаимодействуют друг с другом. Подобным же образом нервная система, далее мускульная система, а затем кости, кожа и перепонки отделены в пространстве; однако их непосредственная близость, непосредственное соседство и общность источников питания приводят к их взаимной зависимости, приводят к тому, что развитие одной из названных частей организма воздействует на развитие других частей.

Взаимодействие друг с другом существует в природе не только при непосредственном соприкосновении, имеющим место, например, между частями организма и между организмом и окружающим его внешним миром. Луна отделена от Земли приблизительно на расстояние 52 000 географических миль, однако существует очень распространенное научное предположение о ее влиянии на некоторые земные явления и не только в неорганическом мире,

222

но и в мире органическом. Ни малейшему сомнению не может подвергаться влияние Солнца, дающего тепло, свет и жизнь, несмотря на его отдаленность от Земли приблизительно на 21 000 000 географических миль. Средством этого воздействия, этого «взаимопонимания» небесных тел является вероятное присутствие эфира, наполняющего вселенную и служащего проводником тепловых, световых и других движений.

Подобным образом общественные индивидуумы, человеческие единицы взаимно воздействуют друг на друга в духовном и психическом отношении.

Следующие условия делают это для них возможным:

1) Существование нервов как психических органов человека и животных вообще.

2) Деление этих нервов прежде всего на нервы моторные, управляющие движениями мускулов, и на нервы сенсорные, чувственные, служащие для приема чувственных впечатлений.

3) Существование нервного центра, или мозга, в котором происходит процесс соединения представлений и который регулирует соответственность и соразмерность деятельности обоих видов нервов, нервов познания и нервов движения.

4) Существование воздуха как проводника нервных движений от одного индивидуума к другому.

5) Свойственная человеку способность произвольного изменения форм внешнего мира для того, чтобы оставить следы своих мыслей, чувств и желаний независимо от своего присутствия и существования. Проявлением этой способности является прежде всего письмо, при помощи которого мы можем передавать мысли как лицам, не присутствующим в данное время, так и следующим поколениям. Эта же способность создала: виселицы и другие родственные им приспособления, выставляемые для угрозы и предупреждения; храмы, являющиеся выражением покорности перед «всевышним существом», и т.д.

Если единицы или индивидуумы воздействуют друг на друга, если развитие одного индивидуума зависит от развития других и соответственно на него воздействует, то история общества представляет собой сумму развития отдельных индивидуумов.

Таким образом, история также является развитием, но развитием прерывающимся, прерывающимся в своей пространственной протяженности и в своей временной последовательности. Особей, существующих одновременно, разделяет пространство; особей, следующих друг за другом, разделяет время. Но это разделение не абсолютно, наоборот, как я уже упомянул, лакуны, пустые места между индивидами дают им возможность взаимного понимания и взаимного влияния друг на друга, — одним словом, история является опосредствованным развитием.

223

Необходимым условием подлинной истории как прерывающегося развития, но опосредствованно соединенного, является непрерывная продолжаемость общения индивидуумов. Индивидуумы, существующие одновременно, взаимно воздействуют друг на друга. Вновь рождающиеся и подрастающие поколения непрерывно сцепляют одних индивидов с другими, образуя так называемое современное поколение, и так далее без конца. Если прервется нить взаимного общения, прервется и история общества, а следовательно, и история языка. Если между одним и другим поколениями будет, например, в языковом отношении какой-нибудь хотя бы самый короткий перерыв во времени, история прекратится. Пусть какое-нибудь племя вымрет или, по крайней мере, онемеет — и его потомки уже будут не в состоянии продлить в будущем историю его языка.

Правда, возможно языковое влияние одного поколения на другое посредством письменных памятников, путем сознательного, преднамеренного присваивания себе языка давно исчезнувших поколений. Так, например, можно выучить какой-нибудь древний язык: латынь, греческий, санскрит..., но это всегда искусственное выучивание, книжное, стоящее наравне с выучиванием «волапюка». О естественном развитии речи здесь говорить нельзя.

Я сказал, что история является прерывающимся развитием, развитием опосредствованным. Таким образом, с этой точки зрения мы можем говорить о развитии целого общества, распадающегося на развитие отдельных единиц.

Это понятие необходимо для наших целей, ибо без него мы были бы не в состоянии объяснить изменения, совершающиеся в племенных или народных языках. Объяснение языковых изменений может быть только психологическое и до некоторой степени физиологическое. А психическая и физиологическая жизнь свойственна только индивидууму, но не обществу. Психические процессы и физиологические изменения происходят только у единиц, но никогда не происходят в обществе. А то, что у разделенных между собой индивидуумов они происходят подобным образом или даже одинаково, то это зависит, во-первых, от одинаковости уклада и условий существования, во вторых, — при психических изменениях — от само собой разумеющегося взаимного общения обобществившихся индивидуумов. Развитие одного индивидуума передается развитию другого индивидуума; развитие одного индивидуума переносится на развитие другого индивидуума.

Таким образом, развитие в точном значении слова, как и опосредствованное развитие, или история, является рядом изменений. Без изменений может быть только застой, абсолютный покой. Там, где нет изменений, где господствует абсолютный покой, там не может быть речи о сравнении, о сопоставлении, о поисках причин, там науке нечего делать.

224

Итак, в развитии, в истории мы наблюдаем беспрерывные, непрестанные изменения. Но благодаря чему происходят эти изменения? Какова их причина? Почему они происходят?

Очень удобен такой ответ на этот вопрос: существует кто-то, какое-то высшее существо, которому это нравится, которое для удовлетворения своих капризов хочет, чтобы были изменения, которое для развлечения смотрит на сражение гладиаторов и забавляется остроумием шутов. <...> Такого рода предположение, предположение о каком-то верховном существе, устраивающем себе увеселительное зрелище из борьбы и страданий земных червей, само по себе может быть предметом научного исследования, подобно тому, как предметом научного исследования являются вообще всякие наивные верования человечества; но нельзя брать такое предположение за основу объяснения явлений.

Исходной точкой для всякого объяснения явлений и для нахождения между ними причинной связи является самостоятельное понятие причинности. Замечая постоянную зависимость явлений, т.е. постоянное присутствие одного рядом с другим или же одного после другого, т.е. постоянное сопровождение или постоянное последование, мы допускаем между ними причинную связь; одно рассматриваем как причину, другое как результат. В дальнейшем целый ряд подобных однородных связей мы подводим под еще более общее понятие, обобщаем их, принимаем для них общую однородную основу, называя ее «силой», «стремлением» или «общим законом», и таким образом создаем научные предположения, или гипотезы.

То, что я намерен сегодня здесь изложить, из-за нехватки времени, к сожалению, очень неточно, очень отрывочно и оставляет желать многого; итак, то, что я намерен сегодня изложить, будет касаться именно научных предположений, или гипотез, об общих причинах языковых изменений.

Может быть, эти объяснения совершенно ошибочны. Однако назвать их научными предположениями, или гипотезами, вполне возможно. 'Всякое научное объяснение, всякий закон естественных наук, хотя бы взятые в виде самой точной математической формулы, являются только научным предположением, или гипотезой. Причинной связи, закона зависимости в какой бы то ни было области не укажет ни самый чувствительный микроскоп, ни далее всех достигающий телескоп. Причинную связь, научный закон досоздает человеческий разум.

***

Языковая жизнь сводится к непрерывной работе индивидуумов, работе в трех направлениях:

1) от центра вовне, движение центробежное, произношение, фонация;

225

2) извне в центр, движение центростремительное, слышание, аудиция (лат. auditio);

3) движение в самом центре, в мозге, в резервуаре всего запаса языковых представлений; движение центральное, речь в себе, языковое мышление, церебрация. <…>

Языковая жизнь является непрерывной органической работой (органической работой в точном значении этого слова, а не в значении публицистическом, жаргонном).

А в органической работе можно заметить стремление к экономии сил и к нерастрачиванию их без нужды, стремление к целесообразности усилий и движений, стремление к пользе и выгоде.

В чем заключается работа в этих трех направлениях?

1) В направлении от центра вовне — это работа двигательных моторных нервов, а также работа мускульная, выполнение движений, речь, фонация.

2) В направлении снаружи к центру мы имеем работу чувственных нервов, нервов сенситивных: напряжение чувственной впечатлительности, впечатлительности слуха, а в момент перехода в центр — направление и напряжение внимания на то, что слушается.

3) Наконец, в самом центре языковую работу составляют: внимание, память, сохранение разнообразия представлений и черпание из их запаса в случае необходимости. Это одновременно работа центральных нервов мозговой субстанции.

Для подсознательного ориентирования в этом хаосе языковых представлений приходит на помощь своего рода подсознательная мнемотехника: группировка представлений по их сходству и случайным соединениям; иначе, ассоциация представлений, являющаяся своего рода обобщением. В результате этого, в применении к языку, образуются группы слов и форм, а также их соединений, таких, как: niesie, bierze, ściele, wiedzie..., wodzi, chodzi, nosi, toczy..., panem, stołem, psem...; wodzi, wodzę, wodzenia, wiedzie, wódz...; idę z dzieckiem, jadę z Pawłem, rozmawiam ze znajomemi...

Нервному центру, мозгу в отношении языка свойственна способность осуществления симметрии, гармонии между содержанием и формой, следовательно, сближения по форме того, что является близким по содержанию и, наоборот, сближения по содержанию того, что является близким по форме, а также различение в форме того, что является разным по содержанию и, наоборот, различение в содержании того, что является разным по форме.

В этом и заключается обусловленность языкового состояния, а также повод к языковым изменениям.

Запас языковых форм в связи со свойственным им содержанием накапливался случайно, путем ассоциаций, путем соединения представлений. Отсюда, с одной стороны, излишество, т.е. много ненужного балласта, много деталей, не соответствующих духовным

226

потребностям, а с другой — нехватка, т.е. отсутствие выражения для самых очевидных, казалось бы, потребностей. Именно это побуждает к изменениям, касающимся самого существа языка.

Вторым побуждением к ним является изолированность, разобщение, забвение связей. Не в последней степени этому способствует опосредствованность развития, т.е. необходимость перенесения представлений одного индивидуума в психические резервуары других индивидуумов. От одного индивидуума к другому переходит не весь запас языковых представлений и их связей: часть остается непереданной, она обречена на гибель. Наоборот, творческие в языковом отношении индивидуумы увеличивают объем языка, умножают богатство своего собственного индивидуального языка и, воздействуя на других, умножают также и их богатство.

Не надо, наконец, обходить молчанием того обстоятельства, что язык был и есть непременное условие мышления, но мышления вообще. Однако благодаря случайности своего возникновения он часто является непреодолимой преградой для придания мысли логичности, без которой научная деятельность, абстрактная деятельность мозга будет всегда хромать.

В этом стремлении нашего мышления к абстракции состоит еще одно из побуждений к языковым изменениям, главным образом к изменениям так называемого значения путем метафоры или иносказания, путем абстрагирования значения слов как форм для понятий, одним словом, путем соединения, или ассоциации, представлений по сходству в определенном постоянном направлении.

Так, например, слово pojmować, pojąć имело первоначально конкретное значение «хватать», «брать», «забирать» и т.п.; затем, перенесенное в область слов, обозначающих процессы внутреннего мира, мира мозгового, психического мира, оно приняло абстрактное значение умственного «понимания», «понятия». Слово obo-wiązać обозначало первоначально «обвязать» кого-нибудь ремнем или веревкой; с течением времени оно начало выполнять функцию слова, обозначающего моральную «обязанность», «связанность» словом или требованием обычая, «обязательство». То же самое относится к слову koniec, принимающему целый ряд значений от местных до временных, от наиболее конкретных до наиболее абстрактных.

При этом конкретное значение данного слова часто остается забытым и для его выражения образуется новое слово или же применяется какое-нибудь другое, уже существующее. Так, например, слово obowiązać сохранилось только в абстрактном значении, в то время как в конкретном значении его заменило вновь образованное obwiązać. Pojmujemy (понимаем) мы сейчас только чистые продукты мысли, следовательно, творения отвлеченные, абстрактные, в то время как предметы внешнего мира мы chwyłamy, łapiemy и т.д.

227

Раньше я назвал три пути, три направления, по которым происходит работа человеческого разума в применении к языку:

1) от центра кнаружи, произношение, фонация — говорение в наиболее точном значении этого слова;

2) снаружи в центр, слушание, аудиция и перцепция;

3) умственное движение в самом мозговом центре: языковое мышление, языковая церебрация.

Таким образом, всякие изменения в языке, вызванные стремлением к экономии работы, могут также совершаться только в этих трех направлениях (но, с другой стороны, они должны совершаться во всех этих трех направлениях), т.е. они являются результатом:

1) или стремления к экономии центробежной работы, работы произношения, фонацийной работы;

2) или стремления к экономии центростремительной работы, работы слушания, аудицийной работы;

3) или, наконец, стремления к экономии работы центральной, работы центрально-мозговой, церебрацийной работы.

Естественно, в практике, в действительности эти три направления очень часто скрещиваются, то мешая друг другу, то идя рука об руку, и стремятся к одному и тому же результату.

Языковые изменения в названных трех направлениях могут быть как индивидуальными, так и общеплеменными, или общенародными. Изменения индивидуальные обычно проходят без следа, однако они могут оставить после себя след в воздействии на другие индивидуумы. Изменения же общеплеменные, наступающие обычно после целого ряда индивидуальных проб, становятся историческим приобретением или же исторической потерей.

В языке, как и во всех проявлениях человеческой деятельности, мы также можем заметить очень значительные различия не только в количественном, но и в качественном отношении, т. е. не только в отношении степени изменений, продвигающихся в одном и том же направлении и охватывающих одни и те же группы явлений, но и в отношении самого рода этих групп явлений. Стремление к языковым изменениям в определенном направлении у некоторых индивидуумов проявляется намного острее, чем в «среднем» языке.

Исследование отдельных индивидуумов бросает свет на исторические изменения в языке вообще. Правда, языкознание почти не может ставить опыты, руководить ими сознательно и соответственно воле экспериментатора, опыты такого рода, какие играют столь значительную роль в естественных науках. Но непосредственное наблюдение явлений, извлечение из них научных фактов можно применить и в языкознании в самом широком масштабе. И именно на индивидуумах мы можем исследовать некоторые явления в увеличенном виде или гораздо более непосредственно, чем это имеет место при исследовании такой абстракции, как язык племенной или народный.

228

Как историк (здесь я подразумеваю так называемую всеобщую историю), для более точного понимания факторов, руководящих историей человечества, я должен, кроме того, исследовать, с одной стороны, общественных животных, а с другой — детей, а также заглядывать время от времени в дома умалишенных и тюрьмы, так как на языкознание проливает много света исследование языка детей и языка людей с языковыми отклонениями и с психическими отклонениями вообще.

***

Упомянув выше о трех направлениях языковой работы и языковых изменениях, я должен был бы тотчас же обосновать это и объяснить на примерах. К сожалению, я могу это сделать лишь очень приближенно. Прежде всего в научной литературе я знаю лишь немного предварительных работ, которые дают материал, освещающий эту общую мысль в том именно объеме, в каком я ее здесь высказал. Во-вторых, у меня самого слишком мало времени и подготовленности, чтобы развить и должным образом обосновать свою мысль. И, наконец, мысль эта настолько обща и затрагивает такое богатство языковых фактов, что, собственно, заслуживает быть развитой в теорию, вооруженную исследованиями целой массы фактов из самых различных языков. Решение же такой задачи не только нельзя заключить в рамки одной лекции, — оно требует либо целого ряда лекций, либо толстого многотомного труда. Но чтобы моя мысль не осталась совсем мертвой и непонятой, я приведу некоторое количество примеров, объясняющих природу языковых изменений во всех трех вышеперечисленных направлениях. Само собой разумеется, что примеры я буду черпать главным образом из всем нам понятного польского языка, изредка только прибегая к другим, наиболее известным языкам.

Fundefined2

Изменения в направлении от центра кнаружи, от мозга к нервным окончаниям, изменения в произношении, в фонации заключаются в стремлении к экономии работы мускулов, приводящих в движение органы речи, а также работы движущих нервов, нервов моторных, руководящих действием этих мускулов. Это стремление может быть свойственно вначале только некоторым индивидуумам. От них оно распространяется, с одной стороны, на другие современные им личности; с другой же стороны, путем наследственности — на ряд последующих поколений; все больше при этом усиливаясь, оно набирает наконец достаточно сил для

229

того, чтобы вызвать значительные изменения в языке, т.е. изменения, которые можно констатировать и ясно описать. В других случаях изменение происходит в целой группе индивидуумов сразу, без постепенности, например, вместо более трудного сочетания в произношении начинают возникать более легкие сочетания.

1) Так, например, стремлению к экономии центробежной работы нужно приписать постоянное, общечеловеческое явление: у всех известных нам народов, имеющих в своем языке звуки r и l (ł), произношение в двух соседних слогах одного и того же олова двух l и особенно двух r представляет собой фонетическую трудность, так что на их месте появляется обычно сочетание двух разных звуков r и l или l и r:

r……r > l……r,

r……r > r……l.

Из общепольского языка могу привести примеры: balwierz, mularz, Małgorzata..., Szkalbmierz... вместо *barwierz (*barbierz), murarz, Margorzata, Skarbimirz.

Естественно, эта замена r на l в balwierz и т.д. должна была наступить еще тогда, когда вместо ř (rz) произносили звук с сильным, отчетливым дрожанием, т.е. звук типа современного r.

Намного чаще, чем в обычном языке, мы встречаем подобную замену в произношении людей, язык которых не подвергается сознательному руководству со стороны школы, литературы и т.п. Таковы часто слышимые у поляков, русских и т.д. слова: iligator, lekrut, lektor, śekletar..., franela... вместо irygator, rekrut, rektor, śekretär (секретарь)..., franela...

2) К той же категории облегчений, к категории изменений, являющихся результатом стремления к экономии фонационной работы, принадлежат всякие упрощения и всякие сокращения в произношении. Одним из наиболее выразительных примеров изменений этой категории является исчезновение отдельных согласных в группах согласных, например: cisnąć, pisnąć..., rosnę..., szła... вместо cisknąć, pisknąć..., rostnę... , szdła..., obarzanek, obóz, obłok... вместо obwarzanek, obwóź, obwłok… <…>

Родственной названному процессу является редукция сочетания двух звуков до одного звука, соединяющего в себе особенности обоих своих предшественников. Такой, например, является редукция (упрощение) сочетания čs (czs), дающего с, в со, cny, zacny... вместо čso, čsny, začsny... через промежуточное звено cso, csny, zacsny...

Trocki, Warecki... вместо Tročski, Warečski. . .

230

F(-C)

3) Выше я упомянул, что в действительности три определенных мною направления языковой работы и языковых изменений очень часто перекрещиваются, взаимно мешая друг другу или же идя рука об руку, стремясь к одному и тому же результату. И это естественно, так как у слышащего и говорящего (не глухонемого) человека ни на мгновение не прекращается работа во всех трех направлениях. Все три вида языковой работы происходят в течение каждого акта речи. Поэтому нет ничего удивительного в том, что стремления одного направления могут быть парализованы стремлениями другого направления, так что, например, результаты стремления к облегчению произношения проявляются лишь постольку, поскольку этому не мешает стремление к выразительности и сохранению связи между отдельными формами, составляющими единое целое.

Так, например, благодаря стремлению к облегчению произношения наступила ассимиляция (уподобление) звуков s и z следующим непосредственно за ними «мягким» р', b', m', w', так что из групп sp’, sm’, sw’ (sf’), zb’, zm', zw’ образуются чисто фонетическим путем ассимилированные группы s'p', s'm', s'w' (s'f’), z'b', z'm', z'w'. Но это стремление обнаруживалось только в тех случаях, когда этому не мешало другое стремление, стремление к сохранению в произношении связи со словами и формами, в которых s и z сохраняют свое твердое звучание и не могут произноситься как s' или z'. Итак, мы имеем: śpię, śpi..., потому что во всем настоящем времени, представляющем отдельную группу форм, может проходить это «смягченное» ś;

weźmie, weźmiesz..., а не wezmie, wezmiesz..., как можно было бы ожидать под влиянием wezmę, wezmą.. ., потому что это фонетическое несоответствие первого лица единственного числа и третьего лица множественного числа, с одной стороны, и остальных лиц, с другой стороны, повторяется также у других глаголов в виде niosę, niosą наряду с niesie, niesiesz..., wiodę, wiodą наряду c wiedzie, wiedziesz..., и таким образом относится к особенностям типа спряжения;

śpiewać..., śmiech, śmiały, śmietana, śmigus..., świat, świadek, świder..., потому что начальные s'm', s'w' этих слов или очень давно принадлежали к той же морфологической и значимой единице (śmiech, świat.. .) или же, если даже прежде начальное s и было предлогом, соединенным с другим значимым корнем (как это имеет место в śpiewać, śmietana, świadek...), однако в дальнейшем оно срослось с этим корнем в одно неделимое целое, так что сегодня уже никто не ощущает его роли как предлога, тем более, что в случае сохранения характера предлога, мы имеем теперь только предлог z (произносимый

231

как s исключительно в таких сочетаниях, в которых такое произношение является необходимым) при полной потере фонетически независимого s.

И именно в этих случаях, когда дело заключается в сохранении предлога, мы всегда произносим z (или s) твердо, не уподобляя его следующей мягкой согласной. Так, например, zbierać, zbieg, zmiana, zmierzyć, zwitek, zwierzać się, zwieść..., spisać, spinać, s piaskiem...

4) Раньше (под № 2, стр. 230) я перечислил несколько примеров упрощения и сокращения в произношении, являющихся результатом стремления к экономии фонационной работы. Там трудно было заметить противодействие этому течению со стороны центральной работы, т. е. центрально-мозговой. Однако это противоречие очевидно при сокращении произношения, заключающемся в устранении паузы между некоторыми звуками типа ts, tš (tsz, trz)...

Это устранение паузы и перерождение двух согласных звуков в один типа ts, tš > c, č имеет место только тогда, когда со стороны центра нет препятствия, когда психическая выразительность речи на этом ничего не теряет. Таким способом образовалось: ckliwy из tskliwy (teskliwy), raczej из radszej, потому что эти слова в своем значении обособлены и их фонетический состав не поддерживается в неизменности благодаря психической связи с другими словами. Наоборот, очевидные по своему составу и связям с другими словами pod-suwać, od-suwać, pod-sadzić, pod-szyć, nad-szargać, nad-szedł... сохранили свою межзвуковую паузу и не переродились в pocuwać, ocuwać, pocadzić, poczyć, naczargać, naczedł...

Подобным образом в przed-jimek, z-jiścić... мы ощущаем отдельно приставки przed-, z-... и отдельно следующие части слова, в то время, как слово zyskać... ощущается как неделимое с полным забвением того, что оно образовалось из предлога z и глагола iskać.

Слова pstrzy (например, mucha pstrzy) и pszczy (например, ogień, łuczywo pszczy się) происходят из одного источника. Но pstrzy в первом значении, ощущаемое в точной связи значения с pstry, pstrocizna..., сохранило свою межзвуковую паузу, в то время как в ответвленном и изолированном pstrzy się могло проявиться во всей полноте упомянутое фонетическое стремление перехода этого слова в pszczy się.

5) Польскому языку, как и многим другим, свойственно стремление к потере гласных в конце слова. Но во всей полноте оно проявляется только там, где этому не препятствует стремление к психической выразительности, к четкому расчленению слова и сохранению свойственных ему окончаний. При наличии же этого стремления окончание остается нетронутым.

232

Так, был утерян конечный гласный i в окончании неопределенного наклонения ci > ć: być, nieść, chodzić, kazać... вместо byci, nieści, chodzici, kazaci..., потому что само ć вполне достаточно оттеняет неопределенное наклонение, а с другой стороны, этот гласный в других сочетаниях совсем не повторяется и совершенно обособлен психически.

Таким же образом исчезло i (у) в повелительном наклонении: bądź, nieś, racz, chwal, pomóž... из będzi, niesi, raczy, chwali, pomožy..., в причастии настоящего времени dając, niosąc, wożąc... из dajęcy, niosęcy, wożęcy..., во 2-м лице единственного числа настоящего времени: š < ši: dajesz, nosisz, wołasz... вместо dajeszy, nosiszy, wołaszy...

В то же время в формах склонения kości, dani, dobroci, pieczy...

i (у) сохранилось без изменения, потому что в психическом отношении оно является единственным показателем падежа, то есть только оно представляет собой достаточно выразительное окончание.

Точно так же конечное e исчезло в изолированных již, tež, juž, nuž..., zaś... из jiže, težę, nuže, juže..., zasie. . ., в сравнительной степени наречий prędzej, dalej, bližej, śmielej... из prędze je, daleje, bližeje, śmieleje..., więc... из wiece..., но сохранилось как единственная фонетическая составная часть окончания склонения или спряжения: morze, pole, słońce…, panie, ojcze, bože, wole..., daje, bierze, niesie, wlecze...

Конечное о исчезло в tam, jak, tak... из tamo, jako, tako, оставаясь без изменения в okno, wiosło, podwórko...

Конечное u могло исчезнуть в наречных выражениях do dom вместо и наряду с do domu..., в то же время сохранение его оказалось необходимым в w domu, w rogu, w boku..., na polu..., stołu, lasu, miodu, wierzchu, roku, wołu... ojcu, panu... polu, imieniu..., synu, ptaku, roku, duchu...

Вообще исчезают лишние, ненужные действия речевых органов и сохраняются действия целесообразные, нужные.

6) Особенно сильным сокращениям подвергаются сращенные слова, психически неделимые и изолированные, а, с другой стороны, часто употребляемые, следовательно, использующие много мускульной работы.

Именно отсюда в разных языках сокращение слов, обозначающих человека: польск. człek из człowiek, рус. čeaék (чеаэк), čēk (чēк) из čь-łav'ek (человек), франц. on наряду с homme, нем. man наряду с Mann; польск. mość из miłość, aść из wasza mość, asindziej из wasza mość dobrodziej; рус. gъsudár (государь), súdъr' (сударь), -s (-с), все из gospodar' в разных степенях сокращения.

Польск. pāda из powiada, чеш. и ст.-польск. pry из prawi, рус. gr'ít (грит) из gъvar'it (говорит).

233

Вторая составная часть числительных с 11 до 19, например польск. -nascie из na-dziesięcie, сокращения ласкательных имен, как Kasia из Katarzyna, Oleś из Aleksander, Kazia из Kazimira, Staś из Stanisław...; современное франц. aristo, démoc вместо aristocrate, démocrale3.

Перечисленные до сих пор примеры языковых изменений касались фонетических сокращений, сокращений работы в направлении от центра кнаружи, если этому не препятствовала центральная работа, заключающаяся в упорядочении и группировании всего языкового материала.

1. 7) Пример изменения, являющегося результатом стремления к экономии работы в двух направлениях, — в центробежном направлении, в направлении фонации, и в центростремительном, в направлении аудиции, — представляет собой непроизнесение глухого в конце слов и слогов, прежде всего в окончании причастия мужского рода, служащего для обозначения прошедшего времени. Поэтому мы обычно произносим nios, szet, wios, rzek, biek... japko... вместо niosł, szedł, wiózł, rzekł, biegł..., jabłko... Стремление к точному произнесению в одном слоге сочетаний niósł, wiózł, szedł..., jabł-... является в фонетическом отношении работой почти напрасной или во всяком случае мало полезной, требующей также и со стороны слушающего большого напряжения всего внимания для того, чтобы услышать конечное ł, которое в подобных сочетаниях можно произнести только глухо, без дрожания голосовых связок, придающего «обычному согласному ł свойственную ему звучность.

В русском языке это непроизнесение конечного ł стало историческим фактом, и поэтому там мы вообще имеем только n'os (нёс), v'os (вёз), up'ok (упёк), gr'op (грёб)..., но никогда n'osł, v'ozł, up'okł, gr'obł...

F+A(—C) 8) Подобной участи, т.е. исчезновению глухого ł, должно было подвергнуться в польском языке старинное слово płcha. Согласный ł между двумя глухими согласными в односложном слове может произноситься только глухо. Кроме того, сочетание трех согласных именно в такой последовательности, p-ł-ch, является и в других отношениях фонетически трудным. Следовательно, произношение слова płcha с отчетливым и, кроме того, глухо артикулированным согласным ł требует большого фонетического напряжения, но в отношении производимого акустического впечатления оно мало полезно, так как такое ł слышно только в очень незначительной степени. Следовательно, было бы вполне естественным сокращение слова płcha за счет

234

серединного согласного и образование слова pcha, имеющегося, например, в лужицких языках. Однако согласный ł считался у поляков необходимой фонетической частью этого слова, сохранение ее было достигнуто при помощи так называемой перестановки (metathesis), так что из płcha образовалось pchła, в котором непосредственная связь со следующим гласным дает возможность согласному ł быть легко произносимым и отчетливо слышимым.

F+A. 2. 9) Приведенные примеры языковых изменений, совершившихся в результате взаимного стремления к упрощению в двух направлениях, центробежном и центростремительном, относятся к числу маловажных фактов. Несравненно более важным является общий факт, замеченный во всех известных мне языках, заключающийся в постепенном перенесении или передвижении произносительных действий снизу вверх и сзади вперед, т. е. из горла в рот и с задней части языка на переднюю или же, хотя и не так часто, с задней части языка на губы.

Если в большинстве ариоевропейских языков первоначальные аспираты (придыхательные согласные) уступили место непридыхательным согласным, если первоначальное богатство оттенков акцентуации, заключающейся, как известно, исключительно в деятельности голосовых связок гортани, все больше упрощается, то дело, очевидно, в том, что, с одной стороны, все меньше работают голосовые связки, а с другой стороны, слабеет чувствительность к горловым звукам и способность различать их тонкие оттенки. Деятельность гортани уменьшается в пользу деятельности полости рта.

Во всех ветвях ариоевропейских языков в определенных случаях произношение заднеязычных согласных k, g, x (ch), в результате патализации, или «смягчения», под первоначальным влиянием следующих или даже предшествующих гласных, было заменено переднеязычным произношением, так что место этих k, g, x (ch) окончательно заняли согласные типа č, ž, š или с, z (dz) s и т.д. (например, wilk — wilczyca — wilcy, noga — nożek — nodze, duch — dusza...).

Далее, даже без влияния палатализации, или «смягчения», ряд заднеязычных согласных k, g, gh перерождается в разных языках в переднеязычные «свистящие», или спиранты, типа sz, ž или s, z..., образуя, например, слав. pors- (польск. prosię...), vĭsĭ– (польск. wieś), desę-tĭ (польск. dziesięć), zna- (znać), zima... из прежних pork- (лат. porcus), vik- (лат. vicus), dekm (лат. decem), gnō- (лат. gnosco), gheim- (лат. hiems, греч. kheimōn, χειμών... или франц. chien, champ, chose..., соответствующие лат. canis, campus, causa... В некоторых языках другой ряд заднеязычных согласных q, g, gh, в некоторых определенных случаях лабиализуется, т.е. развивается в ku, gu... и, наконец, перерождается в p, b, f, v. Латинские quis, quod, sequi,

235

lupus, vermis..., unguo, vivus, bos..., anguis, ninguit, nivis, formus... Наконец, сюда же относится перерождение первоначальных придыхательных согласных, независимо от произносительного органа, в губные f или b. Перерождение это произошло прежде всего в латинском языке, где мы имеем не только frater, fui, fero, ambitus..., но также fumus, forum, faber, fortis, rufus, ruber, barba, über... и formus, ferus...

Если принять во внимание это постепенное передвижение фонационных действий снизу вверх и сзади вперед, если подумать, что чем больше мы возвращаемся в глубь веков, тем больше говорящее человечество при говорении работает гортанью и вообще задними и нижними речевыми органами, и, наконец, если мы позволим себе привлечь для сравнения животных, все звуки которых рождаются благодаря действию самой гортани (даже обезьяны не представляют собой исключения), то, конечно, мы будем вынуждены прийти к выводу, что это постепенное передвижение речевой деятельности снизу вверх и сзади вперед является одной из внешних черт постоянно прогрессирующего человечения речи, в то время как внутренней чертой этого прогресса является все более растущая абстрактность языка.

Не подлежит сомнению, что это направление изменений — передвижение речевых действий снизу вверх и сзади вперед — удовлетворяет врожденному и непрекращающемуся стремлению человека к облегчению в обоих периферических направлениях как в центробежном направлении, так и в направлении центростремительном. Легче и выразительнее можно действовать органами полости рта, нежели гортанью с ее голосовыми связками, легче и выразительнее действовать губами и, в частности, передней частью языка, чем несравненно менее определенной пространственно задней частью языка. Но это упрощение в центробежном направлении, в направлении фонационном, идет здесь наряду с облегчением в центростремительном направлении, в направлении аудиционном. Наше ухо имеет ту особенность, что ему несравненно легче отличать звуки человеческой речи, образовывающиеся в полости рта, чем входящие в состав человеческой речи акустические продукты деятельности голосовых связок и гортани вообще, и что значительно легче оно отличает в полости рта то, что образуется благодаря действию губ и передней части языка, нежели то, что обязано своим происхождением артикуляциям широкой и неопределенной задней и средней части языка.

10) К общим фактам, являющимся результатом стремления к облегчению в обоих центральных направлениях, в центробежном и в центростремительном направлениях, следует также отнести известное из истории многих языков быстрое выпадение звуков, либо неопределенных в отношении места, либо же неотчетливых для слуха.

236

C

Облегчение речевой деятельности, совершающееся в самом речевом центре, является своего рода подсознательной мнемотехникой, вызванной стремлением к сбережению работы памяти, к тому, чтобы не отягощать память лишним количеством несвязанных между собою подробностей.

11) Собственно говоря, сюда относятся также названные раньше процессы исчезновения звуков, так как чем слово короче, тем его вообще легче запомнить. Легче также запомнить слово, состоящее из определенных четких звуков, чем из звуков неопределенных, нечетких.

1. Сюда целиком относится стремление к упрощению, к устранению лишних расхождений, нарушающих гармонию чувства языка (ощущения), нарушающих соответствие содержания и формы.

12) Именно таким образом в польском языке место нескольких прежних окончаний 3-го падежа множественного числа -от, -aт, -eт, являвшихся неудобным излишеством, заняло сейчас одно единственное окончание -от: не только panom, chłopom, wilkom, oknom, piórom..., но и ojcom, koniom, ludziom, polom, śniadaniom..., matkom, rybom, ziemiom, szyjom...

6-й падеж множественного числа имел в древнепольском языке несколько окончаний, главные же -ami, -mi, -у (-i). Существительные мужского и среднего рода типа wilk, pan, snop, ciało, okno... имели в этом падеже wilki, раnу, snopy, ciały, okny... Окончание же -ami было свойственно только существительным женского рода (и мужского) с 1-м падежом на а, т.e. žonami, rękami, rybami, starostami... Сейчас господствующим стало окончание -ami как наиболее выразительное, наиболее выявляющее характер данной формы и тем самым не оставляющее никаких сомнений. Именно отсюда мы имеем сегодня также wilkami, panami, snopami, ciałami, oknami..., в то время как окончание -y (-i) может быть употреблено с существительными такого рода только в случае соединения их с подчеркивающим 6-й падеж предлогом или прилагательным.

13) В прошлом мы имели от strzemię, dziecię, słowo... 2-й падеж единственного числа strzemienie, dziecięcie, słowiesie... как продолжение 2-го падежа подобного типа существительных в общеславянском состоянии, а до этого — еще в общеариоевропейском. Со временем это , характерное для 2-го падежа единственного числа только у небольшого числа существительных, — следовательно, тем самым представляющее собою «исключение», нарушающее соответствие содержания и формы, соответствие внутреннего единства данной языковой формы со средствами, служащими для характеристики этой формы, — это начало уступать место господствующему окончанию -а, так что место strzemienie, dziecięcie, słowiesie...

237

заняли формы strzemienia, dziecięcia, słowa... В форме słowa также было сразу проведено единство темы, или основы склонения: słowa наряду со słowo, как drzewa наряду с drzewo или siana рядом с siano. Наоборот, в strzemienia, dziecięcia... наряду со strzemię, dziecię... было сохранено различие тем склонения, различие, совершенно чуждое подавляющему большинству существительных. Поэтому нет ничего удивительного в том, что мы встречаемся с подсознательными попытками провести однообразие и в этой области, т.е. создать склонение strzemie, plemie..., stremia, plemia..., strzemiu, plemiu..., strzemiem, plemiem... Только слова типа dziecię, imię..., часто употребляемые и тем самым запечатлевающиеся в памяти не системой форм, а отдельными формами, сопротивляются этому стремлению к единообразию.

14) В истории польского языка было время, когда в результате стремления к облегчению в направлении центробежном, в направлении фонационном наступил распад первоначального гласного звука e на два, на e и на о: о развилось перед «твердыми» переднеязычными согласными звуками, т.е. перед t, d, s, z, n, ł, r, a e осталось во всех других сочетаниях, следовательно, прежде всего перед «мягкими» переднеязычными согласными звуками ć, dz’, s’, z’, n’, l, r' > ř (rz). В результате этого в склонении и спряжении образовалась двойственность тем (основ): žon- (žona, žonę, žoną, žony, žonam...) || żen'- (żenie..., żenić...), čoł- (czoło, czoła, czołu, czołem...) || ćel- (czele..., czelny...), lоd- (lód, lodu, lodem, lody...) || ledz'- (ledzie...); b'or- (biorę, biorą...) || b'eř- (bierze, bierzesz...), n'os- (niosę, niosą) n'es'- (niesie, niesiesz.. .), plot- (plotę, plotą) || piec- (plecie, pleciesz...). С течением времени это фонационное стремление совершенно угасло, а вызванный им распад тем на темы с гласным е и темы с гласным о остался только как языковый факт, передаваемый по традиции, без какой-либо фонетической оправданности. Подобное фонетическое различие одинаковых по значению тем излишне обременяет память, следовательно, вызывает отрицательную реакцию в языковом центре, в резервуаре языковых представлений, так что в конце концов также устанавливается фонетическое единообразие тем, начинают господствовать либо исключительно темы со срединной гласной о, либо темы со срединной гласной е. Какие из них возьмут верх, зависит прежде всего от количества случаев или индивидуумов, которым они свойственны. Так, например, в склонении более частыми были случаи с твердым конечным согласным темы и, следовательно, с гласным о; поэтому-то они и вытеснили другой вид темы с гласным звуком е. Таким образом, мы имеем сейчас не только žona, žony..., czoło, czoła..., lód, lody..., но и žonie, czole, lodzie... вместо прежних ženię, czele, ledzie. Наоборот, в спряжении преобладают формы

238

с гласным е в основе, — niesie, niesiesz, niesiemy, niesiecie; bierze, bierzesz, bierzemy, bierzecie; plecie, pleciesz, pleciemy, pleciecie..., и благодаря подобному их перевесу начинают появляться формы niese, niesą, bierę, bierą, plętę, plętą вместо niosę, niosą, biorę, biorą, plotę, plotą...

15) Форма глагола oddychać отличается коренным гласным у от родственного существительного oddech; таким образом, нет ничего удивительного в том, что многие люди говорят oddechać, приближаясь фонетически к тому, что по значению близко родственно.

Подобным образом прежнее głechnąć уступило место более новой форме głuchnąć, образовавшейся путем уподобления родственному głuchy. Прежнее ubor было вытеснено словом ubiór, потому что очевидна этимологическая связь этого существительного с глаголом ubierać. Прежнее dzwęk слишком отдаляло это существительное от родственного ему глагола dźwięczeć и поэтому уступило место новой форме dźwięk. Наоборот, в русском языке введение однообразия также наступило путем распространения корневой формы существительного на глагол, отсюда не только zvuk (звук), но и zvučát' (звучать) вместо, прежнего zv'ačát' (звячать).

16) В старопольском языке мы имели настоящее время žywę, žywiesz, žywię, žywiemy, žywiecie, žywą наряду с неопределенной формой žyć, прошедшим временем žył... Эти две последние формы, а также им родственные, имели тот же вид, что и myć, mył, tyć, tył, kryć, krył, bić, bił, gnić, gnił... Однако форма настоящего времени нарушала единство типа. Именно поэтому, благодаря стремлению к облегчению в направлении центральном, в направлении церебрации, при помощи подсознательно проведенного своеобразного выравнивания старые формы żywe, źywiesz. . . целиком заменены подходящими по формальному типу: żyję, żyjesz, żyje, żyjemy, żyjecie, żyją. В прежние времена от неопределенной формы kłóć, próć... существовало только настоящее время kolę, kolesz. . ., porzę, porzesz. .. Это особое соотношение не соответствовало ни одному из существующих в языке типов спряжения. Но зато неопределенные формы kłuć (kłóć), pruć (próć) полностью напоминают такие, как kuć, snuć. . ., а в более широком масштабе и другие инфинитивные формы с основами на гласный типа tyć, kryć..., bić, gnić... Настоящее время, соответствующее этим неопределенным формам, звучит: kuję, kujesz..., snuję, snujesz..., tyję, tyjesz... kryję, kryjesz..., biję, bijesz..., gniję, gnijesz... Соответственно с этим образовались также формы kłuję, kłujesz, pruję, prujesz..., исключительно упростив систему спряжения в польском языке.

Этому же стремлению к однообразию типов и пропорциональности отношений мы обязаны возникновением следующих форм:

239

pieję, pielesz..., вместо старого poję, pojesz..., к неопределенной форме pieć, прошедшему времени piał;

повелительное наклонение łapoj, drapoj, plątaj... вместо łap', drap', plącz;

umią вместо umieją...;

weznę, weźniesz... вместо wezmę, weźmiesz...;

siąść вместо sieść;

wziąść вместо wziąć;

giąć вместо gnąć;

zarzynać вместо zarzenać...

неопределенная форма kasłać (вместо kaszlać) наряду с настоящим временем kaszlę... (вместо kaszlam) приспособлена к типу posłać || poszlę...

и т.д. и т.д.

2. 17) В области синтаксиса проявление этого стремления к облегчению в языковом центре нужно видеть во всех показателях общности слов, взаимосвязанных друг с другом и представляющих собою в каком-либо отношении одно целое. Только из этого источника происходит склонение прилагательных, выражение числа и рода в формах глагола и т.д.

Точно так же только для облегчения внимания, для облегчения понимания связи между словами образовались предлоги как более точное определение падежных отношений.

Как предлоги (praepositiones) появились для дифференциации значения падежей, так и «артикль» (articulus), член, обозначающий род имени существительного, появляется в результате стремления данного народа или племени к большей выразительности « вразумительности и для облегчения понимания речи.

3. В области изменений значения, являющихся результатом стремления к облегчению в самом языковом центре, можно указать, с одной стороны, на забвение этимологической связи далеких по значению слов, на их разобщение (изоляцию) и, с другой стороны, на всякого рода иносказания, или метафоры. Насколько метафора является средством мнемотехническим, облегчающим при помощи ассоциации по сходству (соединение представлений по их сходству) запоминание слов, настолько же она при забвении этимологической связи слов, которые потеряли значимую связь, приобретает ясность, выразительность, психологическую убедительность. Слова становятся более определенными символами и не столь неустойчивыми, как раньше, когда существовало еще живое ощущение их этимологической связи с другими словами.

I) 18) Так, например, слово raz только после утраты ощущения этимологической связи с rzezać, rznąć, т.e. только тогда, когда оно перестало вызывать представление «rzezania», «krajania», могло стать языковым знаком или символом не «нарезки», «резания», а однократности, однократного явления или однократного действия.

240

Całować образовалось от приветствия İ cał! (сравнить нем. heil dir), произносимого при встрече и приветствии (Таким же способом образовалось позднее pozdrowić, рус. здороваться...). А так как при приветствии всегда целовались, следовательно, całować обозначало целый обряд приветствия, включая и поцелуй. В дальнейшем, когда перестали при приветствии употреблять cał, но целовались, забыли о связи całować c cał (здоров), и całować стало языковым символом только современного поцелуя.

Слово rok первоначально обозначало «powiedzenie», «powiedziane», а в дальнейшем «czas powiedziany», «termin oznaczony», отсюда «roki sądowe». Так как «roki sądowe» были только один раз в год, следовательно, слово rok начало обозначать именно это, один раз в год случающееся событие, срок, и. в конце концов, через распространение части на целое, целый астрономический год от одного судебного «года» до другого. Таким образом был получен языковой символ для понятия астрономического года.

В русском языке слово god (год), первоначально означавшее «ожидаемый день», главный праздник, ожидаемый один раз в год (ожидаемое), так же как и rok в польском, стало символом целого астрономического года.

Слово człowiek первоначально обозначало «chłopca czeladnego», «parobka», в дальнейшем вообще двуногого рабочего, в противоположность четвероногой рабочей силе, и путем все большей абстракции оно распространилось на человеческое существо вообще. Таким образом, благодаря забвению, народ завоевал себе в языке отдельный термин для обозначения человека в отвлечении от всяких случайных качеств.

Никому, наверное, не придет сейчас в голову, что, когда он произносит слово niedźwiedź (медведь), то имеет дело с «miodojadem»; однако сначала медведя называли так из-за его особенности, заключавшейся в том, что в собирании лесного меда он соревновался с человеком. И опять-таки трудно опровергнуть, что абстрактный niedźwiedź несравненно больше подходит для научных определений, чем конкретный miodojad.

Первоначально pod-kow-ę, подкову, назвали так потому, что она служила для pod-kuw-ania, подковывания лошадей. Однако сейчас почти забыли о происхождении этого слова; когда же мы его произносим, мы возбуждаем в себе прежде всего представление о форме обозначаемого им предмета. Таким же образом понимают сегодня это слово русские, и именно поэтому rogale (полукруглые баранки) называют подковками.

Złodziej обозначало первоначально «złego działacza», вообще «złoczyńcę». С течением времени было утрачено ощущение связи с złem и с dzianiem, działaniem, и из слова złodziej получился до некоторой степени технический термин для обозначения человека, занимающегося воровством.

241

Произнося wielkanoc, мы сегодня очень мало думаем о «wielkości» и о «nocy», обозначая только определенный праздник.

Глагол bluźnić происходит от bluźń, обозначающего выделение рвоты, рвоту. В дальнейшем, путем переноса, он начал обозначать также «blwać словами», «выделять словесную рвоту». Когда же со словом bluźnić перестали соединять его конкретное значение, оно стало техническим термином для обозначения «хулить», «богохульствовать».

Одним из результатов обособления слова от других, родственных ему этимологически, является иногда сращение прежде составного слова в одно неделимое целое. Так, например, никому сегодня не придет в голову, что слова ślub, świadek, śmiecie, śmietana, szczep... состоят из предлога s (сегодня z) и корней (элементов), повторяющихся в lubić, wiadomość, wiedzieć, miotać, czepiać..., что слово grzeczny образовалось из grzeczy, в котором воедино срослись предлог k и rzeczy, падеж единственного числа существительного rzecz. Точно так же трудно сегодня рассматривать слова człowiek, niedźwiedź, barłóg, gawron..., как состоящие из двух совершенно самостоятельных основ (тем) имен существительных.

II) Приведенные выше примеры касались постепенного обособления, абстрагирования, причем из слов, оживленных этимологической связью с целой семьей слов родственных, образуются лишенные этой связи технические термины языка, что является необходимым условием всякого абстрактного мышления.

Наряду с этим центрально-языковым стремлением, заключающимся в облегчении движений абстрактной мысли, существует стремление, внешне прямо противоположное первому, а именно стремление к оживлению этимологически непонятных слов путем сближения их с корнями (элементами), с которыми раньше у них не было ничего общего. Сюда относится вся огромная область так называемой народной этимологии, разработанной очень точно и подробно различными учеными, а среди поляков главным образом Карловичем, Луцианом Малиновским, Аппелем и Крушевским. Разрешу себе здесь несколькими примерами объяснить природу этого языкового процесса.

19) Употребляемый сегодня глагол rozgrzeszyć не имел первоначально в этимологическом отношении ничего общего с grzechem; это было roz-rzeszyć (сравни русское раз-решить), т.е. «развязать» оковы грехов. Когда благодаря выше объясненному процессу обособления и абстрагирования слово roz-rzeszyć потеряло всякое конкретное значение и стало лишь теологически-обрядным термином, не теряя при этом в повседневном употреблении своей живой связи с языковым творчеством народа, то благодаря именно этому обстоятельству польский народ должен был стремиться к уяснению себе этого выражения, к тому, чтобы придать ему этимологическое значение. А что могло быть более заманчивым,

242

чем благодаря близости звучания связать этот глагол с grzechem, с которым rozrzeszenie постоянно связывалось в жизни? Такова причина, по которой слова rozrzeszyć, rozrzeszenie переродились в rozgrzeszyć, rozgrzeszenie.

Подобным образом нем. Sündflut (потоп) не имело первоначально в этимологическом отношении ничего общего с «грехом» (Sünde): это попросту было «великое, общее наводнение» (Sin-vluot). Но так как sin («общий» и т.п.) давным-давно утратил свое живое, самостоятельное значение и, с другой стороны, sin-vluot был потопом из-за грехов, следовательно, ничего нет удивительного в том, что ему придали новую форму, Sündflut, вкратце заключающую в себе всю свою историю и оправдание.

Слово cmentarz является польской переделкой лат. соеmе-terium, которое в свою очередь было переработкой греч. koimētērion (κοιμητήριον). Однако, так как место вечного покоя является грустным, печальным местом, то также нет ничего удивительного в том, что при общей близости звучания наряду с cmentarz мы употребляем smętarz.

Hypokrytów называли в старопольских памятниках pokryzi или przykryci, как будто они «покрыты» оболочкой лицемерия, «скрывающей» подлинные мысли и намерения.

A jezuitów называли также wyzuwitami, то есть как будто лрппенными добродетели и хороших качеств. Подобным образом немецкий народ перекрестил иезуитов (Jezuiten) в Jesuwider (приблизительно: «противники Иисуса»).

20) В приведенных до сих пор примерах фонетическому преобразованию слов сопутствовало сближение их со словами, близкими по значению (аррадикация, по терминологии Карловича). Другой оттенок «народной этимологии» представляют преобразования, при которых происходит сближение со словами, в отношении значения не имеющими ничего общего с данным словом (ассонация Карловича).

Для очень многих людей, произносящих наизусть «Wierzę w Boga» («Верую»), Piłat Pontski совсем неизвестное понятие; нет ничего удивительного в том, что его переделали в «панского Пилата» и в соответствующем месте говорят: «замучен под панским Пилатом», вероятно, соединяя также путем соединения представлений по сходству Piłata c piłą («Пилата» с «пилой»).

Нет ничего удивительного в том, что там, где утрачено слово rež, поговорка nie będzie z tej ržy mąki переделана на nie będzie z tej rdzy mąki.

Слово abecadło путем двух незначительных модификаций, подставления о вместо а и мягкого b' вместо b, приближено в форме obiecadło к глаголу obiecać.

21) Существует еще третья категория случаев «народной этимологии», а именно, когда внешне ничто в слове не меняется, но несмотря на это ему приписывается прежде ему чуждое родство

244

с другими словами, так что это слово начинают понимать по-новому, неизвестным ранее образом (адидеация Карловича).

Так, например, strach paniczny является переделкой латинского terror panicus; несмотря на это, каждому поляку, произносящему это выражение, тотчас приходит на ум panicz как «неженка», «изнеженный».

Именно на этой почве и возникают разного рода этимологические мифы.

С именем Christophorus в средние века был связан миф, будто этот «святой» был так назван потому, что он на своих плечах переносил через реку Христа.

Известен также миф о «Досе», которая очень долго жила, и во время праздников обычай требует желать всем знакомым жить столько же лет, сколько жила Дося, или «Dosiego roku». Между тем совершенно точно известно, что это пожелание распадается на совсем другие части, на do siego roku, т. e. (желаю тебе дождаться, дожить) do tamtego, do przyszłego roku (ср. Rafał Lubicz i A.A.Kryński. «Prace filol.», III, стр. 301).

Не менее интересными в психологическом отношении являются чисто индивидуальные мифы и этимологические «объяснения», создаваемые, в частности, фантазией поэта и философа, хотя и историки, юристы, мифологи и т. п. также весьма обильно грешат здесь.

Так, например, у Аугуста Цешковского слово umysłowosc распадается на um и słowo, т.е. соединяет в себе те же два основные понятия, что и греч. logos (λογος).

Nabuchodonozor означает у Мицкевича «Nebuh-odno-car», т. e. «nie Bóg, jedno car», а у Словацкого «Neboh-da-car»4.

У того же Словацкого Bolesław был назван так потому, что «boli go sława», a Włodzimierz потому, что «włada mirem», Jadwiga обозначает ту, что «jad widzi», Rzepycha от того, что «žepycha», Rytyger означает «ryžy tygrys» и т.д.

В этих странных этимологических выводах поражает большая претензия на ученость в сочетании с неменьшим невежеством. Тем не менее совсем другое впечатление производит наивная адидеация, о которой говорит Словацкий, вспоминая времена своего детства.

«Так как я намерен доводить до Твоего сведения о всех моих действиях, я сообщаю Тебе, Мама, что сейчас я пишу новую трагедию о Wallasie, шотландском рыцаре. Знаешь ли Ты, что меня привело к ней? Я долго думал о том, кто же в истории разных народов самый светлый герой, с самой красивой душой... Я вспомнил, что когда-то в детстве, когда Ты, Мама, побуждала меня к занятиям французским языком, Ты говорила мне: „Узнаешь

244

жизнь Валласа". Самое имя Валлас действовало как магнит на мое воображение. Я представлял себе что-то вроде бури, которая валит леса". Я не могу передать Тебе этого впечатления, но я чувствую это до сих пор». (Письмо Ю.Словацкого к матери от 24 марта 1834 г. Антони Mалeцкий. Юлиуш Словацкий, I, стр. 218).

I) II) На приведенных здесь примерах мы познакомились с двумя мощными течениями, которые являются результатом стремлений к облегчению в самом языковом центре, касающихся особенно значения слов. Течение, проявляющееся в иносказаниях, в метафорах, в «народной этимологии», облегчает поэтическое творчество, облегчает оживление и конкретизацию речи. Наоборот, течение, проявляющееся во все большем обособлении и абстрагировании слов, облегчает трезвое, прозаическое мышление, облегчает строго научную работу человеческого разума. Таким образом, в зависимости от имеющейся в данном случае потребности, человеческий разум действует то в одном, то в другом направлении.

4. Выше (стр. 237 и след.) мы познакомились со стремлением к центрально-языковому облегчению в области языковых форм, в области единообразия типов склонения, спряжения и вообще словообразования, в области показателей синтаксической связи слов и т.д. Сейчас я позволю себе коснуться одного результата этого общего стремления.

Очень многие языки совсем не знают так называемого рода. Наши языки, языки ариоевропейские, развили, правда, эту грамматическую категорию, но впоследствии постепенно ее теряют. В романских языках мы имеем сегодня только два рода, мужской и женский, в то время как их предшественнику, латинскому языку, были свойственны три рода, мужской, женский и средний. Подобным образом литовский язык, несмотря на архаичность своего строя, также знает только два рода, мужской и женский. Английский язык, собственно говоря, не знает разницы между родами, хотя сохраняет ее еще в личных местоимениях третьего лица и в названиях лиц и олицетворенных предметов. Некоторые из романских наречий, например некоторые итальянские говоры, утеряли почти полностью различие родов. Различие родов совсем чуждо армянскому языку, хотя этот язык тоже ариоевропейского происхождения.

Нам различие родов в языке кажется чем-то необходимым, и нам трудно представить себе существительное, не приписывая ему какого-либо рода. Между тем множество других племен и народов не имеет ни малейшего представления о различении родов и превосходно обходится без них. Что это более соответствует объективной действительности и требованиям логики, кажется, не подлежит ни малейшему сомнению. Ведь с точки зрения логики трудно понять, почему для поляка stół (стол) является

245

мужчиной, ściana (стена) женщиной, a okno (окно) ребенком или неодушевленным предметом, для француза и стол (la table) и стена (lа paroi) и окно (la fenêtre) — женщинами, почему cień и piec кажутся поляку существами мужского рода, а русскому существами женского рода (тень, печь). В связи с этим нельзя отрицать, что устранение различий по родам является для языка великим логическим прогрессом, является отрезвляющим актом, является неизмеримым центрально-языковым упрощением и облегчением. Естественно однако, что для поэзии существование грамматических родов является явлением весьма желательным.

***

Давайте сделаем теперь беглый схематический обзор затронутых здесь языковых изменений, являющихся результатом стремления к облегчениям в том или ином направлении.

F. Стремление к сбережению центробежной, фонационной работы:

1) r......r > l.......r

I......l > r.......l.

2) Всякие упрощения и всякие сокращения в произношении. F (–C).

3) sp', sm', sw' (sf'), zb', zm', zw' > s'p', s'm', s’w’ (s'f’), z'b’, z’m’, z'w'.

4) ts, tš > c, č.

5) Исчезновение конечных гласных.

6) Сильное сокращение сращенных слов, психически неделимых и притом часто употребляемых.

F+A. Стремление к сбережению работы в двух направлениях, центробежном и центростремительном, фонационном и аудиционном.

1. 7) Исчезновение конечного глухого ł:

F+A(–C). 8) pchła.

F+A. 2. 9) Передвижение действия произношения снизу вверх и сзади вперед.

10) Устранение звуков, либо неопределенных в отношении места, либо невыразительных для слуха.

С. 11) Процессы исчезновения звуков.

1. Стремление к устранению различий, нарушающих ощущение языковой гармонии.

12). Господствующее в общем сейчас окончание 3-го падежа множественного числа -оm;

господствующее в общем сейчас окончание 6-го падежа множественного числа -ami;

13) strzemienie, dziecięcie, słowiesie > strzemienia, dziecięcia, słowa > strzemia;

14) ženię, czele, ledzie > żonie, czole, lodzie; niosę, biorę, plotę > niesę, bierę, piętę;

246

15) oddychać > oddechać;

głechnąć > głuchnąć; ubór > ubiór; dzwęk > dźwięk;

звячать > звучать:

16) žywe, žywiesz... > žyję, žyjesz...

kolę, kolesz..., porzę, porzesz... > kłuję, kłujesz...,

pruję, prujesz...;

poję, pojesz...> pieję, piejesz...;

łap', drap, plącz... > łapaj, drapaj, płataj...;

umieją >umią...;

wezmę, weźmiesz... > weznę, weźniesz...;

sieść > siąść;

wziąć >wziąść;

zarzezać > zarzynać;

kaszlać > kasłać.

2. На синтаксической почве:

17) показатели общности слов, взаимосвязанных друг с другом;

предлоги как более точные определители падежных отношений;

«артикль» (articulus).

3. Изменения значения.

I. 18) Забвение этимологической связи слов: raz; całować; rok; рус. год; człowiek; niedźwiedź; podkowa; złodziej; wielkanoc; bluźnić.

Сращение сложного слова в одно неделимое целое.

II. Оживление этимологически непонятных слов.

19) Аррадикация: rozgrzeszyć; Sünd-flut; smętarz; pokryci; wyzuwici; Jesuwider.

20) Ассонация: pański Piłat; nie będzie z tej rdzy mąki; obiecadło.

21) Адидеация: strach paniczny.

Этимологические мифы: Christoforus; do siego roku.

Мифы и чисто индивидуальные этимологические «объяснения»: umysłowość; Nabuchodonozor; Bolesław; Włodzimieiz; Jadwiga; Rzepycha; Rytygier;

Wallas.

I) II) Два течения, облегчающие: одно поэтическое творчество, другое — прозаическое мышление.

4. Устранение из языка грамматических родов.

***

Все эти и подобные изменения можно подвести под одно главное стремление, врожденное человеческому организму, а именно стремление к экономии работы: работы мускулов, работы нерных разветвлений, работы центрального мозга. Это стремление вызывает у индивидуумов спорадические попытки, постоянно

247

повторяющиеся, которые, наконец, становятся фактом в языке целого племени или вообще какой-нибудь группы людей.

Результатом языковых изменений являются разные наслоения, разные, так сказать, пласты в составе и строении каждого языка, слои, аналогичные геологическим пластам в строении земной коры, а также раскрытым антропологией пластам в разного рода явлениях человеческой жизни. Одной из задач науки является определение хронологической последовательности этих пластов, упорядочение наслоений. Само собой разумеется, что здесь не так важно определение лет и даже веков, в течение которых совершались определенные перемены, как определение простой последовательности, очередности наслоений, следовавших одно за другим.

В задачу настоящего доклада не входит приведение примеров языковых наслоений. Упомяну только, что существование в польском языке двоякого результата «смягчения», или палатализации, заднеязычных согласных k, g — с одной стороны, č, ž, а с другой, с, dz, — очень просто объясняется дважды повторенным процессом палатализации: ранняя палатализация согласных k, g дала в конце концов č, ž, а более поздняя палатализация дала конечный результат с, dz. Например, ręka || rączka, ręczyć || ręce...; noga || nóžek || nodze...

В качестве примера наслоений в другой области мы можем указать на то, что наряду с настоящими изменяющимися (спрягающимися) глаголами (uderzać, leźć, gramolić się, biec, zmykać, chwytać и т.д. и т.д.) существуют также неспрягающиеся глагольные слова, обозначающие сказуемое вместе с подлежащим, являющиеся, одним словом, языковым символом целой картины данного явления. В польском языке такими являются: brzdęk, buch, bęc, cap, cmok, człap człap, człapu człapu, drała drała, dyr dyr dyr, fur fur, filu fitu, gul gul gul, chap chap, chops, chała drała, chop, chaps, chopki, chic, choc, kap kap, kapu kapu, klap, klaps, kops, łap, łap cap, łapu capu, łaps, łup cup, łupu cupu, pac, pęc, pif paf puf, puk puk, pytlu pytlu, rrym, skik, stuk, siłu siłu, szastu prastu, szczęk, trzask...

248

***

К этой слишком поверхностно начерченной картине языковых изменений я должен прибавить еще одно замечание:

что эти изменения постоянны и бесконечны;

что они одинаково повторяются в разные времена и в разных местах совершенно независимо друг от друга, в зависимости только от постоянной одинаковости психического и физического склада всех людей, а также от случайного сходства условий, влияющих на развитие языка;

248

что они вызывают не только непрерывные преобразования в исторической непрерывности данного языка, но и распад одного почти монолитного языка на несколько родственных, а также перерождение всего строя, то есть языковой структуры.

Эти изменения постоянны и вечны, потому что причины, их вызывающие, являются постоянными и вечными.

Таким образом, пристальное изучение языковой жизни приводит нас к выводу, которого мы достигаем, исследуя также и другие области жизни: одна только перемена форм является постоянной и вечной5.

POSTSCRIPTUM

Имея слишком мало времени, чтобы следить за текущей периодической литературой, я лишь случайно узнаю о многих интересующих меня статьях.

Именно так, только благодаря любезности моих знакомых, я только сейчас прочел статью Т.Т.Jež'a «Z niwy literackiej swojej i obcej», напечатанную в № 26 «Głos'a» от 17/29 июня, дающую среди прочих довольно обширную заметку о моем первом дерптском докладе <...>.

Еж упрекает меня в неясности и неточности, когда я подчеркиваю противопоставление истории развитию. Охотно признаю себя виновным в том, что мысль свою я высказал неясно и недостаточно обосновал. Надеюсь, однако, что почтенный критик возьмет назад хотя бы часть своего обвинения, прочитав мое настоящее оправдание.

Из положения, что «история — это последовательность однородных, но разных явлений», можно, правда, сделать вывод, что «развитие является последовательностью явлений однородных и одинаковых», но это заключение будет слишком поспешным, основанным на недоразумении. Я сам, давая это определение, вовсе не подчеркиваю противоречия, заключающегося в прилагательных «однородных, но разных»; я подчеркиваю здесь сочетание существительных: последовательность явлений. История является «последовательностью явлений», существенных изменений, но не явлений, хотя определение развития как «непрерывной

249

продолжительности» (а не как «последовательности») явлений однородных, но разных, связанных между собою непосредственной причинностью, также могло быть достаточным для первоначальных научных потребностей.

В истории какого-либо предмета мы имеем дело с явлениями «однородными», или «цельными», ибо без этой однородности и цельности нельзя было бы говорить об однородности и цельности самой истории данного предмета. Но несмотря на свою однородность и цельность, эти явления в то же время разные, разные хотя бы уже тем, что происходят в разное время и в разных местах. Все это само собой разумеется, но для полноты определения должно было бы быть мною четко обозначено.

Я признал за историей «посредственную, а не непосредственную причинность», потому что одно явление или событие не вытекает прямо из второго, одно не является результатом второго, их соединяет причинно, каузально что-то третье, что-то находящееся за их пределами: как явление или событие предшествующее, так и явление или событие последующее обусловлены определенными факторами, представляющими причину, свойственную им обоим.

Т.Т.Еж, как представляется, понимает историю только как повествование о следовавших друг за другом явлениях или событиях. Однако мне кажется, что это слишком узкое, слишком одностороннее понимание предмета. Ведь мы называем «всеобщей историей» именно то, что происходило до сих пор, следовательно, целый ряд исторических событий во времени, независимо от того, берет ли их кто-нибудь или нет в качестве предмета для рассказа или доклада. Историк — это тот, кто описывает деяния, следовательно, деяния, объективно понятые, как последовательность событий. Всеобщая история является, таким образом, последовательностью событий, хотя может быть и повествованием об этой последовательности. Немец под Weltgeschichte также подразумевает скорее то, что действительно происходит, и только уже в переносном смысле повествование о том, что происходило. Чехи стремятся различать эти два понятия двумя терминами: dĕje — история, самые события, объективно взятые, dĕjepis или dĕjiny — это повествование об этих деяниях, т.е. история в том значении, как ее понимает Еж. Говоря о ком-либо или о чем-либо, например, о какой-нибудь женщине, о старинном замке, о городе и т.п., что они имеют богатую историю, т.е. богатое прошлое, мы имеем в виду не то, что кто-то описал или рассказал их историю, а только то, что эта женщина принимала участие во многих событиях, что этот замок или город были немыми свидетелями многих событий. Одним словом, когда мы произносим слово historja в научном значении, мы подразумеваем или объективную группировку явлений или событий, независимо от того, кто эти явления или события наблюдал и записывал, независимо от

250

участия наблюдающего человека, или же субъективную группировку представлений этих явлений или событий в человеческом уме, в докладе или книге.

Пусть уважаемый критик не заподозрит меня в злом умысле, если я до некоторой степени отплачу ему той же монетой, признавшись, что я не понимаю, в каком значении он представляет себе слово «развитие». Если я не ошибаюсь, он отождествляет развитие с прогрессом, с самосовершенствованием. Во всяком случае такой вывод можно сделать из следующего абзаца его отчета:

«То же касается народного языка, имеющего историю потому, что он имеет развитие; а доказательством того, что он имеет развитие, может служить сравнение старых письменных памятников как с более поздними литературными произведениями, так и с разговорным языком, на котором говорят образованные общественные слои и простой народ».

Может быть, я ошибаюсь. В таком случае я надеюсь, что Еж непременно выяснит дело и выведет меня из заблуждения.

Переходя к дальнейшему самооправданию в ответ на сделанный мне упрек, я начинаю с повторения своего определения истории (т.е. объективной истории), хотя и в немного измененной форме, а именно:

История является последовательностью явлений однородных, но разных, связанных между собою посредственной, а не непосредственной причинностью.

В противоположность этому, развитие — это непрерывная и непрестанная протяженность однородных, но разных явлений, связанных между собою непосредственной причинностью, или же, в следующей степени научного совершенства, развитие — это непрерывная продолжаемость существенных изменений, а не явлений.

Если можно прибегнуть к сравнению с понятиями, взятыми из области математики, то в этом случае развитие я бы сравнил с кривой, зависящей в своем непрерывном изменении от постоянной «вязи, существующей между координатами, обозначающими место каждой точки на этой кривой. Историю же (в ее объективном значении) я сравнил бы с точками, рассыпанными вблизи от направления самой невидимой линии, с точками, заставляющими, правда, догадываться об этом направлении, но точно его не обозначающими.

Само собой разумеется, что это сравнение очень неточно. Во-первых, кривые линии, точки и т. д. являются понятиями пространства, в то время как развитие, история и т. д. — понятия времени. Во-вторых, для вычерчивания кривой линии, хотя бы наиболее запутанной и лишь в отношении своего генезиса однородной, нужны максимум три координаты, соответственно трем нетрансцедентальным измерениям пространства, в то время как даже самое простое развитие требует для точного определения

251

намного большего числа координат. Наконец, при дедуктивно вычерченных кривых линиях мы исключаем всякую произвольность, всякую случайность, всякие непредвиденные факторы. Между тем при определении развития мы должны быть все время подготовлены к тому, что придется учитывать факторы непредвиденные, но все-таки безусловно влияющие на качество и направление развития.

При теперешних научных средствах мы можем только догадываться о развитии, мы можем его определить только путем абстрагирования от относящихся к нему явлений при бесспорном условии единообразного субстрата. Субстрат обозначает здесь однородность и непрерывность материи, подвергающейся изменению. На этой основе мы можем говорить о развитии какого-либо ограниченного сгустка материи, об умственном развитии определенного индивидуума и т.п.

Определяя историю, я сказал, что она является последовательностью или рядом явлений или событий во времени. Из высказанных только что замечаний о развитии вытекает, что и о нем, о развитии, мы судим также по ряду явлений или событий, обобщенных в научные факты. Его отличие от истории будет заключаться в том, что при изложении истории мы вынуждены ограничивать себя только группированием этих явлений и событий и извлечением из них индуктивных выводов, в то время как при определении развития мы можем представить себе идеальную линию развития, конечно, при необходимом условии непрерывности самой его основы, самого субстрата. Такую же непрерывность основы или субстрата мы имеем только у индивидуума; в обществе мы замечаем прежде всего пространственные и временные паузы между отдельными индивидуумами. Если мы только отойдем на шаг дальше в области обобщения и абстракции и будем все общество рассматривать как целое, имеющее единую основу развития, то и в таком случае, забывая об отделяющих индивидуумы перерывах, можно будет и здесь, в применении к целому обществу, начертить идеальную линию развития. Но это будет всегда прерывающееся развитие, как я и отметил в своем втором дерптском докладе, напечатанном выше (стр. 222—249).

Как продолжающееся, непрерывное развитие, развитие индивидуума можно сравнить, например, с непрерывно продолжающейся синусоидой (линией, определяемой уравнением координат y = sin x), а математическим изображением прерывающегося развития, свойственного всему обществу, могла бы служить, например, тангенсоида (с уравнением y = tg x) или еще лучше секантоида (у = sec x).

Само собой разумеется, что, будучи не в состоянии в изменениях целого общества увидеть единое непрерывное развитие, приписывая обществу в лучшем случае прерывающееся развитие, видя в общественных изменениях прежде всего историческую

252

последовательность, а развитие прежде всего в индивидууме, — само собой разумеется, повторяю, что, несмотря на такую постановку вопроса, я совсем не отрицаю истории личности, индивидуума. Наоборот, каждый индивидуум, каждая личность имеют свою историю. Если мы рассказываем о причинных связях в колее жизни определенного индивидуума или о его жизни вообще, или же только об определенной стороне его жизни, мы именно очерчиваем историю индивидуума, хотя бы даже наш рассказ был задуман еще глубже и касался, например, интеллекта данного индивидуума. Однако, если мы в состоянии определить постепенное, непрерывное перерождение физической стороны этого индивидуума или же его интеллекта, мы доходим до квинтэссенции исторического исследования, до представления о развитии.

В связи с тем, что точным исследованиям в историко-психологических науках до сих пор свойствен только индуктивный метод в различных его модификациях, в связи с невозможностью применения в этих науках такого рода умственных операций, как исчисление бесконечности (безграничности), оказывающих столь большие услуги наукам о пространственных изменениях и механическом движении, — в связи со всем этим точное определение качественного развития, хотя бы даже у очень несложного индивидуума, остается только благим пожеланием, остается только недостижимым идеалом.

Но вместо этого легче определить развитие отдельных сторон предмета, частичное развитие. Поэтому во многих случаях мы можем стремиться только к такому результату.

Боюсь, что высказанные выше положения не выяснили надлежащим образом разницы между развитием и историей. Однако я сделал все, что мог. Во всяком случае определенное число людей, задумывающихся над научными проблемами, согласится со мною, что различение развития в истории оправдано и что отличительные черты обоих этих понятий нужно искать именно на том пути, на который я здесь указал.

Дерпт, 17/29 октября 1889 г.

ОБЪЯСНЕНИЕ УСЛОВНЫХ ЗНАКОВ

F обозначает изменения, совершавшиеся в результате стремления к сбережению центробежной, фонационной работы.

А: изменения, совершавшиеся в результате стремления к сбережению центростремительной, аудиционной работы.

С: изменения, совершавшиеся в результате стремления к сбережению центральной, церебральной работы.

253

F+A: одновременное действие стремления в: о бои x периферических направлениях, первом и втором, в центробежном и центростремительном, то есть в направлении фонации и аудиции.

F(—С): изменения в направлении фонации, в направлении центробежном, совершавшиеся, –если им не мешало стремление к экономии работы третьей категории, работы церебральной.

Е+А(—С): изменения в обоих периферических направлениях, первом (фонации) и втором (аудиции), при тормозящем участии третьего направления, направления церебрации.

254

Примечания:

1. См. наст. изд., т.I, стр. 203—221. (Сост.).
2. Объяснение знаков F, A, C, F (—C), F+A, F+A (—С) и т.д. я даю в отдельном примечании в конце этой работы.
3. Сокращениями другого рода являются сокращения, распространяющиеся закономерно на целый ряд слов с похожим фонетическим составом, сокращения, благодаря которым мы имеем, например, во французском языке droit, coucher, aujourd'hui, соответствующие лат. directum, collocare, ad illum diurnum de hodie...
4. Приводимые Бодуэном пространные выдержки из стихотворений Словацкого нами опущены. (Сост.).
5. Этот доклад был произнесен главным образом по памяти при помощи только кратких заметок. Поэтому ясно, что во многих местах он должен был звучать по-другому, чем сейчас, после подготовки его к печати. Кроме того, я сознательно изменил здесь много выражений, прибавил много замечаний, объяснений и примеров, которых совсем не было в самом докладе. В самом, докладе я стремился главным образом быть как можно проще и доступнее. Здесь, в «Pracach filologicznych», мне не нужно было стеснять себя подобными соображениями, и поэтому я часто говорю языком, понятным только» специалистам.

Оглавление



Главная страница сайта
 
Ученые КЛШ
 
      Труды
        И.А.Бодуэна
        де Куртенэ
      О Бодуэне
        де Куртенэ
      Материалы
        Бодуэновских
        чтений
      Интернет-
        ресурсы
   

    Новости | Персоналии | История | Материалы | Контакты | О сайте | Письмо web-мастеру