Филологический факультет Казанского государственного университета
Труды И.А.Бодуэна де Куртенэ
Избранные труды по общему языкознанию: В 2 т.- М.: Изд-во Акад. наук СССР, 1963.

Человечение языка

«Человечение языка» (стр. 258-264). Печатается частично (только разделы, представляющие теоретический интерес).

Оригинал: Vermenschlichung der Sprache // Hamburg.– 1893.– 27 с. (Sammlung gemeinverständlicher wissenschaftlicher Vorträge.– Neue Folge.– Achte Serie.– H.173). Перевел А.А.Леонтьев.
Ср. наст. изд., т. II («Об одной из сторон постепенного человечения языка в области произношения в связи с антропологией»).
Ср. также: О pewnym stałym kierunku zmian językowych w związku z antropologią // Kosmos.– Lwów, 1899.– Z.4-5.– C.155-173; то же, Młodość.– Kraków—Lwów, 1899.– Z.III.– C.64-68; z. IV, стр. 97-99; O człowieczeniu mowy // Sprawozdania z posiedzeń Tow. Nauk. Warszawskiego. Wydział I językoznawstwa i literatury», Xl—XVIII.– Warszawa, 1927.
Впервые теория о «человечении» языка была изложена Бодуэном, по-видимому, в курсе лекций по общей фонетике, читанном в Дерпте в 1888 г. Запись этих лекций, сделанная Р.А.Теттенборном (на нем.яз.), хранится в Лаборатории экспериментальной фонетики Ленинградского университета.

<...> У высокоорганизованных животных, особенно у птиц и млекопитающих, свойственное им образование значащих звуков осуществляется в форме, сходной с человеческой речью. И у животных при образовании звуков приходит в движение грудная клетка, причем воздух или выдыхается, или соответственно — значительно реже — вдыхается. И у животных где-то на пути через гортань и полость рта возникает преграда для подаваемого легкими воздуха. И у животных полость рта и носовые полости, а также глотка служат надставной трубой, модифицирующей звук.

Но ведь должно же существовать существенное различие между звукообразованием у людей и животных? На этот вопрос следует ответить утвердительно; при этим надо обратить внимание на следующие два различительных признака.

Во-первых, главные органы звукообразования у животных приходится искать внизу и сзади, т. е. в первую очередь в гортани, полость же рта принимает лишь незначительное участие. Затем, в звукообразовании участвует, как правило, только полость рта животного в целом как надставная труба, служащая для модификации звука и образования резонанса. Если же какой-то подвижный орган полости рта и участвует у животных в звукообразовании, то о многообразии и о различении таких звукопроизводственных работ ни у одного животного не может быть и речи. В крайнем случае дело идет о нескольких незначительных нюансах, число которых исчезающе мало в сравнении с числом звуковых элементов, образующихся в полости рта у человека. В человеческой речи мы видим многообразие форм и положений, которые может принимать и действительно принимает полость рта как средоточие речеобразования, а также еще большее многообразие видов работ, которые могут выполняться отдельными подвижными органами полости рта, как например нёбной занавеской, губами, а прежде всего — языком, этим главным органом речи. Локализация речевых работ в отдельных органах и в отдельных точках полости рта есть главная особенность человеческой речи.

Это первое.

258

Затем, человеческие звуки выделяются прежде всего благодаря так называемой артикуляции, которая, если она вообще имеет смысл и не употребляется как излишнее украшение, — состоит, с одной стороны, в последовательности разнообразнейших переходов от одного положения органов речи к другому, с другой стороны, — в пропорциональности, в известном взаимном отношении отдельных работ человеческих органов речи. Сущность так называемых артикулированных звуков человеческой речи лучше всего выяснить, сравнивая их с так называемыми неартикулированными звуками, издаваемыми как животными, так и людьми. К «неартикулированным звукам» относятся рычание, лай, вой, скуление, мяуканье, клохтание, карканье и т.д., а также звуки, свойственные человеку и осуществляющиеся в основном путем рефлекторных движений, возникающих как следствие известных чувств и настроений, как например стоны, зевание, смех, хихиканье, крик ужаса, шмыганье носом, шипение, чмокание и др. Все эти и подобные им «неартикулированные звуки» заключаются в постоянном периодическом повторении одних и тех же шумов без всякого перехода к другим звуковым элементам. Они, так сказать, выступают всегда в виде произвольного отрезка бесконечной линии, они неоформлены, они суть чистые, свободные от вмешательства человека продукты природы. Подлинные звуки языка, напротив, суть оформленные, поставленные и известное взаимное отношение друг к другу, характеризуемые лишь определенной протяженностью звуковые элементы. Это, так сказать, бессознательно создаваемые в речевой деятельности человека произведения искусства.

Возникновение строго определенных, следующих друг за другом звуков языка и вообще присущей языку артикуляции было гигантским шагом вперед. В результате этого шага существо, которое с языковой точки зрения предшествовало человеку, сделалось подлинным человеком и противопоставило себя остальному животному миру. Это было первоначальное человечение языка, который позже, в доступные нам периоды истории человеческого рода, уже не претерпел существенных изменений. Современный человек должен был с самого начала уметь артикулировать примерно так же, как он артикулирует сейчас. Итак, с этой стороны процесс человечения завершился появлением настоящего человека.

Это появление недоступно непосредственному наблюдению, лежит вне пределов исторической традиции и принадлежит к области научных гипотез. И поскольку я сказал в начале своего доклада, что буду строго придерживаться того, что доступно непосредственному наблюдению и исторической традиции, я не хочу вступать сам с собой в противоречие — даже если я

259

удовлетворюсь указанием на предполагаемые гипотетические пути появления человека.

Поэтому обратимся к доступным историческому исследованию периодам дальнейшего развития процесса, названного мной ранее «человечением языка», — процесса, который и здесь может быть cum grano salis охарактеризован как «человечение языка».

Но в чем же он заключается? Общая способность к артикуляции как таковая не обнаруживает – как было сказано – никаких существенных изменений. Раз возникнув, она сохраняется как постоянное свойство говорящего человека. Значит, изменения, которые могли бы трактоваться как историческое человечение языка, следует искать где-то в другом месте.

Мы видели, что при звуках, издаваемых животным, работа концентрируется в нижней и лежащей сзади части речевых органов. У человека же работает главным образом верхняя и передняя часть речевого аппарата. И если бы нам удалось проследить уменьшение работы в нижней и задней области и соответственно увеличение деятельности в верхней и передней области, т.е. все большее удаление от состояния, характерного для животных, также и в историческое, доступное нам время, — тогда мы имели бы право сказать:

Род человеческий не удовлетворился первым, описанным выше, первоначальным шагом; заметен постоянный прогресс, сказывающийся в постепенном человечении внешней, звуковой стороны языка.

<...> Выше <...> я употребил выражение «центрально-языковая различительная способность»1. Я должен был его употребить; ибо, чтобы язык мог реализоваться во внешних, периферических органах речи, он должен реально существовать, жить постоянной непрекращающейся жизнью в языковом центре, в органе церебрации, — будем ли мы считать таковым мозг или независимую от него душу. Доступные слуху звуки и соответствующие им работы органов речи имеют лишь преходящее, временное, исчезающее бытие; истинная, действительно языковая жизнь присуща лишь образам памяти, лишь представлениям этих звуков и работ. Во всех частях и частицах языка, как бы много физического мы в нем ни находили, пульсирует и может пульсировать лишь чисто психическая жизнь.

Но в языке есть и такие стороны, для которых у нас нет внешних знаков и которые не проявляются ни в звуках, ни в работах органов речи. Это — обширное царство значений,

260

свойственных словам, т.е. ассоциируемых с представлениями звуков и артикуляций.

Как обстоит дело в нашем смысле с этой внутренней, этой самой внутренней стороной языка? Нельзя ли и здесь указать на что-либо, что можно истолковать как постепенное человечение?

Краткость уделенного мне времени не позволяет глубоко и подробно разобрать этот вопрос. Я хотел бы заметить лишь следующее:

Издаваемые животными своеобразные звуки, как и человеческие звуки типа междометий, всегда имеют значение, что-то означают. Так, например, кошка, когда она общается со своими детенышами, употребляет по меньшей мере десять различных звуков, из которых каждый имеет особое значение: требования, ободрения, угрозы, ласки, указания, призыва и т.д. В последнее время производились наблюдения над обезьянами, показавшие что эти стоящие ближе всего к человеку и названные поэтому «антропоидами», т. е. «человекообразными», млекопитающие используют для взаимного понимания известные звуки, которые различаются в зависимости от породы этих животных и напоминают этим своим разнообразием разнообразие человеческих языков.

Но во всяком случае несомненно, что эти звуки, издаваемые животными, обладают одной общей всем им чертой: они самой природой соответствующих животных организмов предназначены для того, чтобы выражать именно то, что они в действительности выражают. Они должны вызывать как раз то чувство, как раз то представление, какие в действительности — именно путем непосредственного чувственного впечатления — и вызывают. И этим их задача исчерпывается.

Между тем все слова, принадлежащие собственно человеческому языку, отличаются способностью принимать всё новые значения, причем их генезис, источник их значения обычно совершенно забывается. Сами по себе они не говорят ни о чувстве, ни о способности воображения; они что-то означают лишь потому, что они ассоциированы с известным рядом значений. Характер необходимости им совершенно чужд. Они обязаны своим употреблением в данный момент лишь стечению случайностей. Например, лишь случай определяет, почему голова называется по-немецки Kopf или Haupt, по-русски голова, по-эстонски рää, по-латыни caput, по-французски tête.

Итак, подавляющая часть слов человеческого языка – лишь случайно возникшие символы, которые при других обстоятельствах могли бы сформироваться совершенно по-другому, – совершенно независимые от вызвавших их чувственных впечатлений.

261

И как раз эта случайность есть характерная черта языка. Разумеется, я не имею здесь в виду абсолютную случайность, — ибо допустить таковую препятствует нам убеждение в необходимости связи причин и следствий, составляющее основу всякого научного мышления, – нет, я не говорю об абсолютной случайности, но о случайности в границах связанных с данным языком понятий.

Одним словом, у животных значения издаваемых звуков в их отношении к этим звукам всегда имеют характер необходимости, непосредственности и относительной неизменности – черты, совершенно противоположные природе человеческой речи.

Так как эти звуки, издаваемые животными, а также аналогичные им звуки в человеческом языке (как напр., междометия) вызывают всегда определенное представление или определенное чувство, они всегда связаны с определенной конкретностью. В общем, пока они остаются звуковым жестом, они неспособны к абстракции.

Слова человеческого языка, напротив, ни в коем случае не являются просто знаками известных конкретных проявлений, но представляют собой абстракции, которым прямо не соответствует во внешнем мире ничего непосредственно чувственного; вследствие этого они все более тяготеют, с одной стороны, к мышлению и рассуждению, независимому от чувственности, с другой стороны, к одухотворенному поэтическому творчеству. Если кое-где и можно заметить шаг назад, т.е. возвращение от абстрактности к конкретности, то общий результат этой осцилляции — постепенный прогресс, ведущий ко все большему одухотворению языка.

Мы видим, что в то время как произношение, внешняя речь все больше стремится из глубины на поверхность, внутренняя речь, языковое мышление все дальше опускается в глубины человеческой души, становится все абстрактнее.

Это отдаление, это все увеличивающееся расхождение между внешней и внутренней речью находит параллель в других сторонах человеческого развития. Чем больше углубляется человек в свое мышление, чем тоньше и совершеннее становится его мыслительный аппарат, тем выразительнее, тем индивидуальнее становятся ceteris paribus черты его лица. И высоко развитое научное мышление становится для человека средством все более всестороннего и все более полного господства над природой.

Это все более глубокое, более многостороннее господство над природой, это овладение внешним миром, это устранение пространственных и временных ограничений — в связи с культурным развитием человечества — отражается и на языке. Достаточно назвать изобретенное много тысячелетий тому назад письмо, а затем новейшие изобретения, как телеграф, телефон и т.д.

262

Остается проследить процесс человечения языка также в структуре языка, в морфологической стороне языка, которая олицетворяет собой исключительное языковое начало, языковое в самом строгом смысле слова.

Структурность языка, форма языка, так сказать, морфологическая артикуляция, состоящая в членении предложения на слова, слов же — на значащие части, совершенно чужда животным, чужда свойственным им неделимым звуковым проявлениям.

Организация ранее неоформленной субстанции звуковых проявлений с помощью собственно языковой формы была важнейшим шагом на пути человечения языка. Но продолжается ли это человечение и далее, аналогично тому, которое мы видим в развитии звуковой и чисто психической стороны языка, — я не могу сказать. Правда, в изменениях, касающихся морфологической стороны языка, заметны исторические осцилляции. Но у меня недостаточно материала, чтобы констатировать продолжающееся движение в определенном направлении, и приходится отказаться от формулирования соответствующего общего положения.

Все языковые изменения, которые можно определить как постепенное человечение языка, происходят не планомерно, не как результат стремления к заранее поставленной цели, но как необходимое следствие присущего всем существам, наделенным речью, стремления к облегчению во всех трех направлениях, которые можно усмотреть в процессе говорения: в центробежном направлении фонации (этот и следующие термины я сейчас объясню), в центростремительном направлении аудиции в языковом центре, в церебрации. Первое явление, фонация, состоит в говорении, в произношении слов, второе, аудиция, — это слушание и восприятие сказанного, наконец, третье, самое важное для продолжения существования языка, — церебрация, — есть закрепление всего того, что относится к языку, сохранение и обработка всех языковых представлений в языковой сокровищнице души, есть языковое мышление.

По всем этим направлениям постепенно устраняется, постепенно отбрасывается все неясное, неопределенное, ненужное. Приведу только один пример. Передвижение внешней речи снизу и сзади вперед и вверх — это серьезное облегчение. Впереди и наверху можно производить речевые работы с меньшим напряжением, но с большей точностью и определенностью, чем в областях, лежащих внизу и сзади. Соответственно и направленная на верхние и передние области центрально-языковая различительная способность напрягается

263

гораздо меньше, чем тогда, когда приходится иметь дело с нижними и сзади расположенными областями.

Но, несмотря на все тяготение языка к устранению ненужного и излишнего, язык, как и весь органический мир, кишит пережиточными, более не функционирующими, уже не осмысленными образованиями.

Вот мы и пришли к концу нашего анализа, и мне не остается ничего иного, как просить вас, глубокоуважаемые слушатели, простить меня, если мне не удалось дать вам достаточно ясно понять, что можно объединить некоторые непрерывно проявляющиеся в истории языка и языков процессы под общим углом зрения постоянного, постепенного чел свечения языка. <...>

264

Оглавление



Главная страница сайта
 
Ученые КЛШ
 
      Труды
        И.А.Бодуэна
        де Куртенэ
      О Бодуэне
        де Куртенэ
      Материалы
        Бодуэновских
        чтений
      Интернет-
        ресурсы
   

    Новости | Персоналии | История | Материалы | Контакты | О сайте | Письмо web-мастеру