Филологический факультет Казанского государственного университета
Труды И.А.Бодуэна де Куртенэ
Избранные труды по общему языкознанию: В 2 т.- М.: Изд-во Акад. наук СССР, 1963.

Николай Крушевский, его жизнь и научные труды

«Николай Крушевский, его жизнь и научные труды» (стр. 146-201). Печатается полностью.

Оригинал: Mikołaj Kruszewski, jego życie i prace naukowe // Prace filol.– T. II.– 1888.– C.837-849; T. III.– 1889.– C.116-175. То же отд. отт.: Warszawa, 1891.– 76 стр. Перепечатано в кн.: Szkice językoznawcze.– T.1.– Warszawa, 1904.– C.96-175. Перевел Г.С.Цвейг.
Ср. также: Восемь гимнов Риг-Веды. Перевод Николая Крушевского» [ред.] // РФВ.– T. II.– 1879.– C.270-271; то же: Nowiny.– 1879.– №195; К вопросу о гуне. Исследование в области старославянского вокализма, Н.В.Крушевского [рец.] // Ученые записки имп. Казанского университета.– 1881.– №3.– С.18-20; Отзыв о кандидатской диссертации Н.В.Крушевского «Очерк науки о языке // Известия имп. Казанского университета.– 1883.– №2.– C.233-244; Заметка к некрологу Н.В.Крушевского // РФВ.– T. XX.– 1888.– C.297-302.

Редкий год приносит столько несчастий определенной группе людей, сколько принес год 1887-й лингвистам-полякам. В этом году умерли два самых выдающихся польских лингвиста: Хануш и Крушевский. Если обратить внимание на то обстоятельство, что поляков лингвистов такого масштаба немного, не больше двух десятков, 2 (два) окажется огромным процентом.

Названные здесь ученые, Хануш и Крушевский, хотя и занимались оба исследованием языка и языков, работали все же в разных направлениях. Хануш был лингвистом-«историком» в области ариоевропейских или индоевропейских языков и был знаком с их фактической стороной столь основательно и всесторонне, как, пожалуй, никто из поляков. Крушевский же принадлежал к лингвистам-«философам», т.е. к лингвистам, стремящимся к обобщениям, стремящимся к открытию и формулировке общих законов языковой жизни. Фактический материал также давали ему ариоевропейские языки, хотя знал он их в более скромных размерах, чем, например, Хануш; но зато он обладал необыкновенной способностью использовать фактические сведения для своих научных обобщений.

Николай (сын Вацлава) Хабданк Крушевский родился на Волыни, в городе Луцке, 6/18 декабря 1851 г. Начальный курс он прошел в бывшей шляхетской (уездной) трехклассной школе в его родном городе (Луцке). Потом он перешел в 4-й класс гимназии в Хелме (Люблинской губернии), которую окончил с серебряной медалью и поступил на историко-филологический факультет Варшавского университета. В гимназии он обращал на себя внимание как один из самых способных учеников.

В университете Крушевский записался на историческое отделение историко-филологического факультета. Однако историей он занимался немного, главным образом работал над философией, слушая прилежно лекции по философии и самостоятельно изучая английских философов. Себя самого он считал учеником профессора Троицкого, от которого получил очень много полезного и которому обязан точным методом исследования. Огромное

146

значение имело изучение основных логических и психологических трудов английских философов, конспектирование этих трудов, переработка их и т.д. Это была превосходная школа мышления, побуждавшая к точной формулировке своих мыслей, а также к удачному обобщению деталей.

Крушевский тогда, кроме философии, очень живо интересовался языкознанием, или лингвистикой, главным образом в применении к славянским языкам. Единственным ученым лингвистом в Варшавском университете был тогда профессор Колосов. Поэтому Крушевский старался пользоваться его лекциями, а также личным общением с ним. Но то ли из-за отсутствия времени, то ли из-за других причин пользы здесь было немного, и Крушевский смог только слегка продвинуться в этом предмете. Однако он вошел во вкус языкознания и пожелал посвятить себя исключительно ему. По совету Колосова он обработал свою кандидатскую диссертацию «Заговоры как вид русской народной поэзии».

Заметив в молодом ученом пристрастие к языкознанию и необыкновенные способности, профессор Колосов посоветовал ему после окончания университета, для дальнейшего усовершенствования в этой науке, направиться в Харьков к профессору Потебне или же в Казань к нижеподписавшемуся. Такой же совет дал Крушевскому тогдашний ректор Варшавского университета профессор Благовещенский. Но так как Крушевский не мог получить в Варшавском университете стипендии для подобной цели, а на платное место как в Харькове, так и в Казани рассчитывать было нельзя, то, следовательно, от этого плана дальнейшего обучения лингвистике под руководством одного из специалистов нужно было временно отказаться. Окончив в 1875 г. Варшавский университет и вскоре женившись1, Крушевский должен был для содержания себя и семьи принять место учителя гимназии. По причине, которую легко можно понять, невозможно было даже думать о поселении вблизи от Варшавы или других более западных университетских городов. Крушевский поэтому воспользовался протекцией ректора Благовещенского к попечителю Оренбургского округа (б. ректору Варшавского университета П. Лавровскому) и принял место учителя древних языков в классической гимназии в городе Троицке Оренбургской губернии. Однако оказалось, что в Троицке он мог стать учителем только с высочайшего разрешения.

Направляясь в Троицк в 1875 г., Крушевский заехал в Казань в надежде, что, может быть, ему удастся получить профессорскую стипендию при Казанском университете. Конечно, надежда его не оправдалась.

147

Если это не удалось в Варшавском университете, то тем менее можно было требовать от Казанского университета, для которого Крушевский был тогда личностью совершенно чужой.

В течение своего краткого пребывания в Казани в 1875 г. Крушевский говорил со мною о своих научных планах и просил совета о своей будущей работе над лингвистикой. Проживая в течение трех лет без перерыва в Троицке, он поддерживал со мной постоянные отношения, расспрашивая меня о разных учебниках, о способе изучения отдельных ариоевропейских языков, просил прислать ему книги и т. д. Такое поверхностное руководство на расстоянии свыше тысячи верст не могло принести большой пользы: и хотя Крушевский работал очень прилежно, хотя он изучил по собственной инициативе самые важные учебники и выучил немного санскрит, однако он не только не понял многих деталей, но также не понял должным образом самой сущности науки2.

Во время своего трехлетнего пребывания в Троицке Крушевский старался путем сбережений и внеслужебных уроков собрать фонд, достаточный для того, чтобы находиться в Казани в течение некоторого времени за свой собственный счет. Добавив к этому немного своих личных денег, он оказался владельцем около 3000 рублей, с которыми в 1876 г. покинул Троицк и прибыл в Казань. В Казани он оставался до конца своей жизни, покидая ее только на время каникул.

На всех, кто имел возможность поговорить с Крушевским, c первого знакомства он производил впечатление человека точно мыслящего, с научными устремлениями и необыкновенно способного; увидав его желание как можно быстрее овладеть лингвистическим материалом и встать на самостоятельную почву, я решил не беречь времени, а устроить для него научные занятия так, чтобы он сразу мог быть введен в некоторые отделы языкознания. Для этого, кроме университетских лекций в области общего языкознания, сравнительной грамматики и санскрита, которые Крушевский посещал регулярно, я устраивал у себя дома тройные практические занятия, которые поглощали от 8 до 10 часов еженедельно. Упражнения в славянской диалектологии давали возможность усвоить в общих чертах характерные фонетические и морфологические особенности разных славянских языков в их взаимной связи. Чтение и объяснение гимнов Ригведы, а также

148

литовских текстов познакомило практически, а до определенной степени и теоретически с самой древнейшей разновидностью санскрита и с литовским языком. Третий вид практических занятий, чтение и разбор важнейших лингвистических трудов, касающихся прежде всего антропофоники, или физиологии человеческой речи, а также славянской и вообще ариоевропейской фонетики, был предназначен первоначально только для Крушевского; только потом присоединились к нему и другие, более молодые и даже старшие лингвисты3.

Естественно, что умственно зрелый и самостоятельно мыслящий Крушевский делал успехи намного быстрее, чем более младшие (если не возрастом, то по крайней мере давностью научных занятий) участники этих практических занятий, в большинстве случаев еще студенты. Итак, хотя он приехал в Казань с довольно неопределенными представлениями о задачах языкознания и о сущности этой науки, но все-таки после года таких штудий он полностью встал на ноги; а оригинальностью своей умственной организации он в высокой степени способствовал оживлению скромного умственного движения среди поборников лингвистики в Казани. Такому быстрому продвижению Крушевского в лингвистике, кроме его необыкновенных способностей и основательной философской подготовки, способствовало еще и то обстоятельство, что он мог посвятить себя исключительно избранной им науке и что, общаясь со мной, он получал от меня не только материал4, но и готовые результаты исследований, мышления и научного обобщения. Я не скрывал перед ним ни одного из своих замыслов, которые приходили мне в голову во время моих раздумий о языке, но которые только частично я публиковал и мотивировал в печати, в большинстве же случаев — то ли в результате определенного рода лени и апатии, то ли из-за отсутствия литературных дарований — или совсем не публиковал, оставляя их для частного употребления, или же публиковал в отрывочной, программной форме, этим самым обрекая свои мысли на игнорирование и забвение. Однако в разговорах со столь высоко талантливым учеником, у которого я сам многому научился и который влиял на меня возбуждающе, я высказывал ему все без исключения общие мысли, сознательно уже ничего не сохраняя для себя. Таким образом, чрезвычайно легким способом Крушевский получил не только

149

материал для обдумывания, не только факты для сопоставления, но и детальные выводы, и обобщения, которые в такой форме он не мог найти в научной литературе и которые потом облегчили ему составление понятий данной науки, создание из них системы и получение новых, уже действительно самостоятельных выводов или хотя бы только новых, более удачных формулировок того, что раньше высказывали другие лингвисты5. Быстрое использование того, что он узнавал от других, облегчали ему его необыкновенные способности и подробное знание логики и строго научной психологии. Сам Крушевский также работал очень много и разумно, так что в течение года он сумел познакомиться с многими новыми работами и научными лингвистическими трудами самого общего характера, но замкнутыми в области ариоевропейских языков. Из всего этого он всегда превосходно умел выделить важное, отбрасывая второстепенное, и это важное использовать для дальнейшего самостоятельного мышления. А поэтому нет ничего удивительного в том, что уже через год он смог выступить как кандидат в приват-доценты, причем выступить с полным на то правом, не нуждаясь ни в снисходительности, ни в облегчениях.

150

В первый учебный год, 1878—79, Крушевский пребывал в Казани в качестве профессорского сверхштатного стипендиата, т.е. имел только титул и права такого стипендиата, но стипендии не получал и должен был содержать себя на свои средства.

В начале 1879—80 учебного года он получил профессорскую стипендию (в размере 600 рублей в год).

Вскоре после этого, представив исследование pro venia legendi «Наблюдения над некоторыми фонетическими явлениями, связанными с акцентуацией», а также прочитав две пробные лекции6, он получил права приват-доцента, а в начале 1880 календарного года начал читать курс антропофоники, или физиологии звуков. А в 1880—1881 учебном году, кроме фонетики русского языка как продолжения антропофоники, он читал также курс санскрита. После сдачи магистерского экзамена и защиты в 1881 г. диссертации «К вопросу о гуне. Исследование в области старославянского вокализма» он получил степень магистра сравнительного языкознания и был избран штатным доцентом. Докторскую степень он получил в 1883 г. на основе диссертации «Очерк науки о языке» и вскоре после этого был избран экстраординарным профессором перед самым моим переводом в Дерпт. Ординатуру он ждал приблизительно два года: в 1885 г. министр назначил его ординарным профессором сравнительной грамматики и санскрита.

В течение своей почти шестилетней профессорской деятельности Крушевский, кроме выше упомянутых курсов антропофоники и санскрита, читал также некоторые отделы русской сравнительной грамматики, сравнительной грамматики романских языков с практическими упражнениями, историческую фонетику французского языка также с практическими упражнениями, общее языкознание7, сравнительную фонетику ариоевропейских языков8 с практическими упражнениями, лингвистическую палеонтологию. Кроме этого, в 1882—1883 гг. вместе со мною, а во время моего годичного отсутствия в 1881—1882 гг. вместе со знаменитым ориенталистом и исследователем языков тюркско-татарской (урало-алтайской) группы д-ром В.Радловым он руководил домашними практическими занятиями, происходившими на квартире преподавателей.

Вынужденный необходимостью содержать семью, покойный Крушевский в 1881 г. принял место учителя русского языка и

151

литературы в Родионовском институте благородных девиц. Некоторое время он должен был читать там что-то вроде элементарной сравнительной грамматики на основе русского, французского и немецкого языков. Он обещал себе и другим, что бросит это место, как только станет экстраординарным профессором, чтобы иметь возможность с еще большей энергией отдаться исключительно научной работе. Однако эти мечты не исполнялись, вероятно из-за не очень хорошего материального положения покойного. Это место он занимал долго, пока состояние здоровья позволяло ему читать.

Очень может быть, что именно такая чрезмерная педагогическая работа способствовала окончательному разрушению хилого и ослабленного различными болезнями здоровья. По наследству или же в результате других причин он от природы был слабым, хилым и всегда болезненным. Главным образом, он часто сваливался из-за легочной болезни, страдая «bronchitis» и расширением легких.

При этом он всегда отличался чрезмерной нервозностью, раздражительностью, некоторой болезненной самоуверенностью, проявлял чрезмерную тревогу о своем здоровье и слишком холил себя. Это же он переносил и на свою семью. Не надо также забывать и о том, что в студенческие годы его укусила бешеная собака; это не повлекло за собой непосредственных последствий, потому что рану выжгли, но это не могло подействовать успокаивающе на личность, по природе очень нервную. С 1880 г. Крушевский начал энергичное лечение сильными и рискованными средствами от действительной или воображаемой болезни, лечение, которое, будучи преувеличенным, может быть было более вредно, чем сама болезнь. При этом его терзала постоянная тревога, постоянное чувство, будто что-то ужасное нависло над его головой. Все это не подействовало бы столь убийственно на сильный организм, но его шаткий организм должно было основательно потрясти. Количество работы также не было бы слишком большим для более здорового человека, но для него оно было слишком велико, особенно при почти непрерывной бессоннице. Поэтому у нас есть основание предполагать, что Крушевский переутомился. Одним словом, как физические причины, так и непрерывная тревога окончательно расстроили нервную систему Крушевского и постепенно парализовали ее функции.

Из писем самого Крушевского я могу предполагать, что с весны 1884 г. он страдал непрекращающейся лихорадкой. В конце года появились первые признаки нервной дрожи, дрожание руки, пропуски при письме и извращение букв и слов. После этого наступила меланхолия, раздражительность и бешенная невралгия во всем теле, нетрудоспособность, «забвение всего (кроме лингвистики)», расстройство речи, общее ослабление, постоянная бессонница, т.е. невозможность заснуть без употребления

152

искусственных средств, беспричинный страх, общее дрожание тела, дрожание рук, не дающее возможности писать. Вот страшные вестники тяжелой нервной болезни, которую определяли сначала как neurasthenia cerebralis. В этом, по крайней мере, был убежден сам больной на основе того, что говорили ему врачи. Тогда начали его лечить электричеством.

В начале 1885 г. состояние его было ужасное. В одном из писем он пишет, что «близок к помешательству и несколько раз хотел покончить с собой».

По совету врачей летом 1885 г. он должен был поехать в Aussee в «Alpenheim» в Штирии. Однако он поехал — наверное в результате более поздних советов врачей — в Pageryng (недалеко от Граца), где примитивное, одностороннее лечение холодной водой пошло ему только во вред. Тогда-то при содействии профессора Крека в Гарце он направился к Крафт-Эбингу, который также определил его болезнь как neurasthenia cerebralis, но на самом ли деле, или же чтобы успокоить больного, не знаю. Крафт-Эбинг рекомендовал Крушевскому лечебное заведение в Эггерсберге, в полверсте от Граца, где он подвергался умеренному лечению водой и электричеством. Это должно было помочь ему. Крушевскому тоже пришлось по вкусу лечение электричеством, и он продолжал его даже после возвращения в Казань, можно сказать, на собственный риск.

В августе и сентябре 1885 г. Крушевский, несмотря на состояние здоровья, был присяжным судьей.

В это время болезнь окончательно была определена как общее прогрессирующее поражение мозга (paralysis generalis progressiva cerebri), которое неизбежно ведет к перерождению мозга в жировое вещество.

Последнее письма Крушевского ко мне датировано 5/17 сентября 1885 г. Вскоре после этого (в конце 1885 г.) болезнь овладела им как своей собственностью. Тогда-то и появились первые резкие и видные даже непосвященным признаки неизлечимой умственной мозговой болезни: продолжительные, почти не прекращающиеся галлюцинации и очень короткие моменты сознания. Болезнь прогрессировала быстрыми темпами, со всеми свойственными ей особенностями и последствиями.

Врачи и друзья, убежденные в том, что нет ни малейшей надежды на улучшение, уговорили Крушевского подать прошение об отставке. Он долго сопротивлялся и, наконец, сделал это 13/25 февраля 1886 г. Неделей позже он был направлен в казанский дом для душевнобольных, который он уже не покидал до конца жизни, если можно назвать жизнью прозябание тела и медленную агонию в течение почти двух лет. Для науки Крушевский перестал существовать с конца 1884 г., а с конца 1885 г. это была только тень, видимость человека, видимость, к которой иногда возвращалось сознание, но только для того, чтобы он

153

собственными глазами взглянул на страшную бездну без выхода и надежды.

После первого приступа последней болезни, подписав, наконец, просьбу об отставке, он был очень печален и сказал жене: «Ах! как быстро я прошел через сцену». На следующий день он был уже в бессознательном состоянии.

С самого начала болезни, когда он жил еще дома и был в полном сознании, он очень беспокоился о том, что ничего не писал по-польски9, и дал себе обещание, что, как только ему станет лучше, он сейчас же начнет писать на этом языке. Эта мысль терзала его и в больнице, в моменты, когда к нему возвращалось сознание и он задумывался о себе; он скорбел, что не писал по-польски, постоянно это повторял и обещал писать. Он также постоянно сетовал на то, что ничего не делает, что наука движется вперед, а он не в состоянии ее догнать, брал из дома книжки и пытался читать их в больнице.

Но это была только бесполезная борьба с непрерывно прогрессирующим в мозге процессом распада. Поэтому в эти моменты возвращающегося сознания можно было заметить все более возрастающий упадок умственных способностей, постепенное забвение всего, что когда-либо он знал. Сначала он начал забывать предметы, которые знал слабее, прежде всего математику. Свой предмет, лингвистику, он помнил дольше всего.

Если в начале болезни он мог иногда говорить без перерыва в течение почти суток, то под конец, в последнее время, находился в состоянии полной апатии; если не задавали ему вопросов, он мог сидеть целыми часами, не говоря ни слова. Иногда он бессмысленно повторял одну и ту же фразу, например, вопрос: «Ел ли ты обед? ел ли ты обед?...»

Ослабление способности речи и доведение ее до ряда движений, соединенных чисто механически, отсутствие возможности сознательного и свободного управления ею нашло свое выражение в том поразительном факте, что, будучи однажды спрошен на определенном языке, например на польском, и тем самым настроен, так сказать, на тон этого языка, на все дальнейшие вопросы на каком бы то ни было языке он мог отвечать не иначе, как только по-польски. Если после некоторого перерыва начинали с ним говорить, например, по-русски, больной отвечал по-русски, а потом на все вопросы не только на русском, но и на польском и немецком языках отвечал только исключительно по-русски10.

Все более редкими были дни, когда в результате особого возбуждения он понимал бы больше или говорил сознательно.

154

Окончательная, неизбежная развязка приближалась медленно, но неотвратимо. Смерть наступила 31 октября (12 ноября) 1887 г. в 9 часов вечера.

Я так долго задерживался на биографии Крушевского, потому что жизнь его не была спокойной жизнью ученого, беспрепятственно работающего в обыкновенных условиях. В последние годы во всяком случае это была жизнь мученика, жизнь в высокой степени насыщенная трагизмом. Когда несчастный выполнил уже все формальности, требуемые государством для получения прав служащего ученого и когда мог бы он со всей свободой, независимо работать в избранном направлении, тогда-то именно зародыш страшной болезни начал принимать все более чудовищные размеры и, истощив его физически и парализовав интеллект, вогнал его в могилу.

Мне кажется также, что подробное описание последних лет жизни этого незаурядного ученого в значительной степени поможет нам надлежащим образом понять его последние труды в их отношении к предыдущим, а также в их связи с деятельностью других работников. К характеристике и разбору работ и трудов Крушевского я сейчас и перехожу.

1) Первой напечатанной работой Крушевского является его кандидатское исследование «Заговоры как вид русской народной поэзии», 69 стр., написанное в начале 1875 г. и опубликованное в «Известиях имп. Варшавского университета» в 1876 г., № 3.

Сам Крушевский озаглавил ее «Заговоры» или же «О заговорах»; во избежание двусмысленности — ибо «заговор» означает также «тайный заговор» — редакция «Известий» добавила дальнейшее объяснение. Добавление это, впрочем, не совсем удачное, так как Крушевский делает разбор русских заговоров и заклинаний не столько в поэтическом, сколько в мифолого-психологическом отношении.

Уже здесь видна точность его мышления и основательное философское образование. Свою тему автор рассматривает с позиций теории развития. Он совсем не признает существенной разницы между так называемым первобытным и народным мышлением и интеллектом современного цивилизованного человека; наоборот, интеллект всего человеческого рода он считает однородным, цельным, допуская только разные степени его критичности. А критичность эта зависит от разницы интеллектуальных верований.

Эти мысли вовсе не новые, так как они заимствованы у антропологов и современных социологов; но ловкое и самостоятельное сопоставление их дает автору возможность сделать несколько заслуживающих внимания выводов, имеющих общее значение. Что же касается деталей, то некоторые из них рассматриваются, возможно, немного поспешно и поверхностно. Потом мы увидим, что то же самое характеризует и другие, более поздние работы Крушевского.

155

2) «Восемь гимнов Риг-Веды». Перевод. Казань, 1879, 12 стр. (из «Ученых записок имп. Казанского университета»). Это старательный и добросовестный перевод на русский язык ведических гимнов, которые Крушевский самостоятельно изучал еще в Троицке. Сам перевод был окончательно отредактирован и исправлен в Казани.

3) «Наблюдения над некоторыми фонетическими явлениями, связанными с акцентуацией». Казань, 1879 (также из «Ученых записок Казанского университета»), 12 стр. in 4-to.

Это исследование влияния акцента на гласные в корнях четырех «специальных времен» (praesens, optativus, imperativus, imperfectum) первичных «коренных глаголов» в Ригведе. Автор не делает здесь никаких особых открытий, но, опираясь на господствовавшие тогда теории (о «гуне», или по-русски «подъеме» гласных, и т.д.), он сопоставляет очень тщательно и осторожно соответствующие формы и таким образом приходит к определенным выводам, касающимся связи различной акцентуации с тем или иным видом вокализма в корне глагола. Это небольшое исследование было представлено pro venia legendi, т.e. для получения права преподавания в качестве приват-доцента.

4) Для получения прав приват-доцента Крушевский кроме представления научной работы должен был прочесть две пробных лекции, одну на собственную тему, другую — на тему, заданную ему факультетом. Первая из них, на тему по собственному выбору, «Об „аналогии" и „народной этимологии"» (Volksetymologie), была напечатана в «Русском филологическом вестнике» М.А.Колосова, Варшава, 1879, т. 2, стр. 109-122. — Сюда относится также напечатанная на стр. 266 этого же журнала очень важная «Дополнительная заметка к статье об „аналогии" и „народной этимологии"»…

В этой работе Крушевский выступает против разъединения «аналогии» и «народной этимологии» и рассмотрения их как двух разных языковых процессов, а также против самих названий, которые, без сомнения правильно, он считает неподходящими и неточными. На основе разбора существенных особенностей он признает оба эти процесса однородными, объединяя их под общим названием, а именно под названием «морфологической ассимиляции». Это название, безусловно, намного лучше, чем «аналогия» и «народная этимология», но все-таки еще недостаточно. Крушевский не хочет также назвать «аналогию» «ассоциацией форм», как это предлагает Бругман и другие, потому что «ассоциация», или «соединение представлений», является процессом исключительно внутренним, чисто психическим, не влекущим за собой языковых последствий, в то время как то, что названо «аналогией», заключается в замене одной формы другой, таким образом, оставляет след в самом языке.

При этом Крушевский не учитывает очень важной чисто языковой разницы между так называемой «народной этимологией»

156

и «аналогией», а именно то, что при действии «аналогии» морфологическая делимость слова уже дана, уже готова и только одну морфему подставляют вместо другой; а при «народной этимологии» слово, подвергающееся изменению, либо совсем не было раньше расчленено морфологически, либо его прежняя морфологическая делимость стерлась или, по крайней мере, стала невыразительной, так что только совершившийся процесс «народной этимологии» снова оживляет это слово ясной морфологической делимостью и подсовывает ему «генетическое значение». «Народная этимология» касается значения слова и относится к области семасиологии; «аналогия» касается языковой формы и является предметом исследования морфологии слов. Именно на эту разницу Крушевский не обратил внимания.

Отдельные виды анализируемого здесь психично-языкового процесса (стр. 113—119), а также различия категории «ассимиляции» (фонетической, морфологической, лексической) (стр. 120—121) были проведены недостаточно логично, без последовательного principium divisionis. Однако нельзя это ставить в упрек, если взвесить, что предмет этот очень запутанный и трудный, и, как мне известно, никто, ни до Крушевского, ни после него, не предложил лучшего деления.

Предположение о том, что «степень прозрачности строения языка обратно пропорциональна широте действия ассимиляции» (стр. 121), не заключает в себе очевидной истины. Отсутствуют достаточные доказательства для подкрепления, впрочем, довольно неясного предположения о том, что «роль фонетических законов заключается главным образом в выработке грамматического и лексического материала, роль же ассимиляции главным образом в построении из этого материала грамматики и словаря» (стр. 122).

Однако, несмотря на эти неточности, это превосходная, прекрасная работа. Нахождение характеристических черт, объединение по сходству, разделение отличий идут рука об руку с образцовой точностью мышления, со способностью обобщения и превосходным анализом предмета вообще. Хотя проведение различия между генетическим и индивидуальным значением слов (стр. 117) не является собственным открытием Крушевского, однако само подчеркивание этой разницы в его статье является, бесспорно, заслугой и в большой степени способствует надлежащему освещению рассматриваемой проблемы.

Очень жаль, что эта работа не вышла отдельным оттиском и что она не была переведена на какой-нибудь другой язык. Запрятанная в мало распространенном русском журнале, она не была надлежащим образом учтена наукой. По своей высокой ценности она еще сегодня заслуживает перепечатания или перевода, или, что было бы еще правильнее, исправленного и дополненного издания.

157

5) Следующую научную работу под названием «Лингвистические заметки», Варшава, 1880, 30 стр., Крушевский также поместил в «Русском филологическом вестнике» А.И.Смирнова (IV, 1880, стр. 33—62). Сейчас она уже имеется в отдельных оттисках.

Эта работа содержит три монографии, не состоящие между собой в непосредственной связи и объединенные лишь общим титулом.

В первой монографии, «Новейшие открытия в области ариоевропейского вокализма» (стр. 1-13), Крушевский ловко и удачно дает краткое изложение работ К.Бругмана «Nasalis sonans in der indogermanischen Grundsprache» и де Соссюра «Mémoire sur le système primitif des voyelles dans les langues indo-européennes». Из этих работ он сумел извлечь их существенную, самую важную сторону, их правильное содержание и представить его сжато, в нескольких словах. Мелкие неточности вовсе не портят общего благоприятного впечатления.

Вторая монография, «Изменение групп согласных типа ЕЕ» (стр. 14—20) (т.е. изменения групп согласных, состоящих из двух «взрывных», или смычных, типа p, t, k), отличается умелым, естественным анализом, точными и меткими формулировками.

Когда Крушевский говорит, что отличие сочетания atta от сочетания ata, отличие, схватываемое ухом как что-то целое и неделимое, «состоит из характерного оттенка гласной и из паузы между гласной и согласной» (стр. 16), то это может относиться только к согласным абсолютно «глухим», произносимым без голоса, tt, рр, kk..., но никогда к dd, bb, gg...

В зависимости от того, образуются ли из сочетания двух разнообразуемых смычных согласных (ЕЕ1), т. е. из kt, pt... и т.д., в историческом развитии данного языка сильные, одинаково образуемые согласные (Е1, обычно неправильно называемые «двойными» (geminatae), как tt, pp, kk..., или же сочетания соответствующего щелевого (spirans) со смычным (1), как st, ft, xt.., Крушевский делит все ариоевропейские языки на две группы, или на два вида. К первой группе относится санскрит, латинский язык вместе с романскими..., ко второй — зенд, греческий язык, славянские и т.д.

Проведение этого различия не могло обойтись без некоторой натяжки, в чем легко можно убедиться, представив себе фонетическую историю упомянутых языков.

По примеру многих других ученых Крушевский ошибается, предполагая, что в латинских словах equester, claustrum, infest us группа tt перешла в st.

Утверждение о том, что «нельзя себе анатомически представить „переход" t или k в р» и что с языка на губы звук мог бы скорее «перепрыгнуть», но никоим образом не «перейти» (стр. 20) — это утверждение лишь придирка, цепляние за словцо.

158

Крушевский неправ только в отношении данного случая. Если мы задумаемся над историческим развитием звуковой стороны языка, мы должны будем прийти к выводу о том, что вообще о «переходах» звуков, в точном значении этого слова, речи быть не может. Реальное, существенное значение могут иметь только изменения фонетических представлений, следовательно, изменения чисто психические, не обусловленные изменениями и передвижениями физиологических действий; изменения же самих звуков являются лишь необходимым косвенным результатом этих изменений. То, что я здесь сказал, нужно будет иметь в виду при разборе самого главного труда Крушевского – «Очерка науки о языке».

Третья монография, «О морфологической абсорбции» (стр. 21–30), посвящена развитию и мотивировке чужой мысли, чужого обобщения.

Еще когда я был студентом, в 1865 или 1866 г., и довольно обстоятельно работал над склонением в славянских и некоторых других индоевропейских языках, меня не могло удовлетворить даваемое в читаемых мною трудах деление имен на отдельные классы склонения. Ни Бопп, ни Шлейхер и т.д. со своими темами на -a, -i, -u и т.д., ни ксендз Малиновский, принимающий для всех ариоевропейских языков постоянные, неподвижные темы исключительно на согласный, не могли удовлетворить моим требованиям. Кроме того, своими особенностями обе эти системы нельзя было примирить между собой, они взаимно исключались; одна или другая обязательно должна была быть ошибочной. Возможен был и третий случай, а именно тот, что оба эти деления были ложные. Я сделал именно такой вывод, т.е. что как система Боппа и т.п. (собственно говоря, система индийских грамматиков), так и система ксендза Малиновского, будучи в какой-то степени узаконенными в области того или иного языка, все-таки в основе своей неверны. В этой связи я принял решение, — как тогда я высказывался перед некоторыми из моих коллег, — помирить системы Боппа и ксендза Малиновского путем предположения, что древние темы гласного склонения с течением времени сократились, а их конечные гласные перешли в начало окончаний, в дальнейшем же либо сохранились до сегодняшнего дня как составные части окончания, либо исчезли. Хотя тогда я сам этого не заметил и не мог надлежащим образом оценить, мысль эта оживила мертвые, неподвижные, как будто каменные системы склонения, ввела в трактовку форм склонения принцип развития, принцип исторических изменений, а из самой упорядоченности этих форм делала не какой-нибудь искусственный мнемотехнический центр, а выражение действительного языкового сознания индивидуумов данного народа в отношении к собственному языку11. Эту мысль, сформулированную мною как «сокращение

159

темы в пользу окончаний», первоначально я применил главным образом к склонению, а в дальнейшем применял и к другим частям морфологии, постоянно опираясь на это в своих лекциях по разным разделам морфологии ариоевропейских языков вообще и славянских в частности. На каждом шагу я замечал нарастание флексии за счет предшествующих морфем, либо других суффиксов, либо даже корня, каждый раз за счет темы, нарастание последующих суффиксов за счет предшествующих или же за счет корня, нарастание корня за счет префикса и т.д. Кроме лекций, я высказывал эту мысль то тут, то там, и я старался также более или менее подробно обосновать ее в своих научных статьях. Первый раз я представил подобное утверждение с довольно детальными доводами в работе «Einige Fälle der Wirkung der Analogie in der polnischen Declination», напечатанной в «Beiträge zur vergl. Sprachforsch», VI, 1868; но Авг. Шлейхер, как один из редакторов этого журнала, оставив, правда, голословный тезис о том, что польский язык имеет исключительно согласные темы, всю аргументацию того, как гласные темы сокращались в пользу флексии, старательно вычеркнул.

Ибо как можно было в правоверном «праязыковом» журнале терпеть подобную ересь12!

В дальнейшем я проводил эту мысль в работах «Rozbiór gramatyki polskiej księdza Malinowskiego», Warszawa, 1875, в разборе книги А.Лескина «Handbuch der altbulgarischen Sprache» (в «Журнале Мин. нар. проев.», 1876), в «Глоттологических (лингвистических) заметках», Воронеж, 1877, в «Подробной программе .лекций в 1876—77 уч.г.», Казань и Варшава, 1878 и т.д.

Не имея обыкновения слишком ценить свои мысли, я никогда не думал, чтобы это мое обобщение могло иметь столь большое значение для морфологии ариоевропейских языков, какое ему приписывает Крушевский в монографии «О морфологической абсорбции», называя это «самым обширным обобщением, какое можно только сделать в морфологии» (стр. 23). Это свое утверждение Крушевский объясняет и обосновывает очень удачно, и можно смело сказать, что это морфологическое обобщение в его редакции выглядит несравненно значительнее, чем выглядело оно у меня, распыленное в различных трудах и не связанное в одно целое.

160

В «Очерке науки о языке» морфологическая абсорбция Крушевского разрослась до еще более могучих размеров и приняла название «переинтеграции».

Говоря о связи морфологической абсорбции с направлением фонетической ассимиляции, Крушевский допускает небольшую терминологическую неточность. Идя проторенной дорогой многих предшественников, за исходную точку при определении направления уподобления или ассимиляции звуков он берет звук пассивный или подвергающийся изменению; таким образом, уподобление звука предшествующего последующему он называет «ассимиляцией прогрессивной», а уподобление звука последующего предшествующему — «ассимиляцией регрессивной». На основе этой терминологии он приходит к выводу, что регрессивное направление морфологической абсорбции обусловлено «прогрессивным направлением комбинационно-фонетических изменений» (стр. 23-24), и, следовательно, направления морфологической абсорбции и фонетической ассимиляции в историческом развитии языков друг другу прямо противоположны. Я же при определении направления как морфологической абсорбции, так и фонетической ассимиляции беру за исходную точку действенную сторону, сторону, так сказать, агрессивную, нападающую, так что, если наступающий звук (говоря языком олицетворения, или персонификации) уподобляет себе звук предшествующий, то я вижу в этом обратное направление ассимиляции, и наоборот. Такого рода мнение позволяет мне принять полнейшее соответствие между обоими направлениями и выдвинуть, между прочим, утверждение, что на существующей фазе исторического развития ариоевропейских языков как фонетическое, так и морфологическое завоевание идет от конца слова к его началу.

6) Как и предыдущие важнейшие лингвистические работы Крушевского, так и его кандидатскую диссертацию «К вопросу о гуне. Исследование в области старославянского вокализма» поместил на своих страницах «Русский филологический вестник» А.И.Смирнова (Варшава, 1881, т. V, стр. 1—109, а также отдельный оттиск, Варшава, 1881). Эта работа делится на три части, находящиеся в довольно отдаленной связи друг с другом: 1) вступление под заглавием «Общие замечания о чередовании звуков» (стр. 3—19); 2) само рассуждение о гуне (стр. 20—106); 3) диссертационные тезисы общего характера (стр. 107—109).

Заглавию соответствует только средняя часть, главная по объему, но второстепенная по содержанию и ценности. Крушевский посвящает ее применению блестящей гипотезы де Соссюра о первоначальном европейском вокализме к данным так называемого старославянского языка. При этом Крушевский не дает ничего существенно нового, рабски придерживаясь де Соссюра и подгоняя старославянские слова под категории, принятые этим исследователем. Ограничение «старославянским языком»,

161

т.е., собственно говоря, словами, помещенными в словаре Миклошича и происходящими часто из очень подозрительных старославянских источников, — такое ограничение в области славянских языков никогда не может привести к удовлетворительным результатам. Немного меньше бы доверия к Миклошичу, чуть больше бы критики источников, — и вообще критичность по отношению к фактам совсем не помешала бы. Автор этой диссертации поступил бы намного лучше, если бы, согласно своему 2-му тезису, вместо ловли рыбы в мутной воде миклошичевского старославянизма всесторонне исследовал какой-нибудь из живых славянских языков с позиций гипотезы де Соссюра. Упорядоченность материала также очень хромает. В очень многих местах Крушевский помещает под определенными рубриками такие главы, которые к ним ни в какой мере принадлежать не могут. Однако, несмотря на это, главная часть диссертации Крушевского всегда останется ценным собранием фактов для исследователей славянской фонетики и этимологии.

Заслуживают внимания несколько удачных этимологий и сделанные на их основе выводы, касающиеся состояния культуры и мировоззрения данного племени. Одни из них, как мне кажется, являются личной собственностью Крушевского, иные же заимствованы им у других. К первой категории относятся этимологические объяснения слов плънъ (польск. plon, стр. 40), бръ-логъ (польск. barłog, 54)13, хытръ (польск. chytry, 79), звhзда (польск. gwiazda, 85, хотя очень сомнительное); ко второй—этимология слов столъ (польск. stół, 33), кратъ (польск. krot, 35), нравъ (польск. nаrow, 41).

Только в результате недостаточного ознакомления с литературой предмета или, вернее, в результате предположения, что в этой литературе находится то, чего в ней совсем нет, можно объяснить то обстоятельство, что Крушевский говорит об «известном старославянском законе, не допускающем сужающихся слогов» (стр. 22). Об этом «законе» Крушевский узнал только от меня, с той только разницей, что я приписывал и приписываю его не старославянскому языку, а первоначальной, характерной для всех славянских языков стадии (периоду) развития этих языков. Насколько малоизвестен этот закон, как недостаточно вошел он в науку, лучше всего доказывает то, что сам Крушевский, кажется, забывал о нем дважды, а именно, на стр. 43 и 67 (в примечании).

Несравненно большую научную ценность, чем сама кандидатская диссертация Крушевского, имеет вступление к этой диссертации

162

«Общие замечания о чередовании звуков» (стр. 3-19), или об альтернации звуков, т.е. о парах таких звуков, которые, кроме того, что различаются между собой фонетически, имеют также одно историческое происхождение, т.е. этимологически идентичны. Такими являются, например, g и ž в mogę, možesz...; k и č в piekę, pieczesz...; t и ć в strata, stracić...; о и е в niosę, niesie..., а также о и е в nosić, nieść и т.д. и т.д. Одним словом, это касается огромной массы фонетических фактов, потому что, вероятно, ни в одном языке нет звука — за исключением, может быть, языков с неподвижными, неделимыми односложными словами, вроде китайского, — который бы существовал в языке как звук, обособленный от другого звука, с ним чередующегося, т.е. другого фонетически, но того же самого по этимологическому происхождению, так же как нет слова, к которому не относилась бы наука о чередовании звуков.

Крушевский различает три категории альтернантов14. 1) Альтернанты, различие которых можно объяснить фонетическими влияниями, действующими в данном состоянии языка, как например -d-, -g-, -b-, -d--, -w-... || -t, -k, -р, -с, -f... в словах rodu, rogu, grobu, wodza, rowu... || ród, róg, grób, wódz, rów...; cp. в русском языке различные гласные, произносимые в разных положениях вместо этимологического о, например, гóд, годá, годовóй, пóлгода...

Такое чередование я назвал дивергенцией, а звуки, чередующиеся таким образом, дивергентами; потому что действительно они могут рассматриваться не как два, три и т.д. различных звука, а как модификации, расщепления одного и того же звука, расщепления, обусловленные положением в слове, фонетической позицией.

2) Альтернанты второй категории развились из альтернантов первой категории в результате дальнейшего спонтанного перерождения звука, частично измененного благодаря фонетическому влиянию, а также в результате того, что первоначальная причина изменения была устранена, перестала действовать.

Так, например, в общей первоначальной стадии развития ариоевропейских языков существовала какая-то причина, которая повлияла на расщепление одной первоначальной гласной на две, из которых с течением времени развились в языках греческом, латинском, славянском и т.д. отчетливое е и отчетливое о. Однако эта причина исчезла, сегодня мы не можем ее указать; вместо этого у нас имеются результаты данного ею импульса к дифференциации звуков, т.е. такие пары, как wieźć — wozić, nieść — nosić, pleść — płot, ležeć— łože...

163

Подобные же результаты как следствие больше уже не действующих причин, — и притом результаты, распадающиеся в историческом движении на целые ряды постепенных изменений, — мы имеем также в чередование гласной и с нулем, т.е. с отсутствием всякой гласной, а также с е в польском языке, с о в русском языке, например, suchy — schnąć — sechł, duch — tchąc — dech, mach — mszyca (рус. мошка) и т.д.

Итак, здесь мы имеем дело с общим для всего мира явлением существования и дальнейшего развития следствия, несмотря на то, что первоначальные причины перестали уже действовать.

Совершенно очевидно, что эта вторая категория альтернантов могла развиться только из первой.

3) Как вторая категория является лишь дальнейшим продолжением первой, так и третья выросла на почве второй, а именно вследствие связи, которую начали ощущать между определенными морфологическими и семасиологическими различиями, между различиями «внутренних форм» и свойственных этим формам звуков.

Так, например, трудно отрицать подобную связь звуков k, g, t, d... с именами krok, tok, ręka, srogi, trwoga, strata, rzut, rada, głód... в противоположность звукам č, ž, ć, dź..., свойственным отыменным (деноминативным) глаголам kroczyć, toczyć, ręczyć, srožyć się, trwožyć, strącić, rzucić, radzić, głodzić... Подобную тесную фонетико-морфологическую связь можно отметить в глаголах прямого действия chodzić, wosić, głosić, płodzić, gnoić, golić... с гласной о в корне в отличие от глаголов повторного действия, продолжительного или же многократного, одним словом, действия длительного -chadzać, -waszać, -głaszać, pładzać, -gnając, galać... с гласной а в корне.

Вторую и третью категорию альтернантов Крушевский называет коррелятивами — термин, в применении по крайней мере ко второй категории очень неудачный, потому что трудно говорить о «корреляции» там, где совсем нет никаких реляций, никаких отношений, никакой связи, ни фонетической, ни морфологической. «Корреляцией» и «коррелятивами» можно назвать только третью категорию альтернантов.

Если бы у Крушевского было время исследовать больше фактов и если бы он рассматривал язык в более тесной связи с говорящими на нем людьми, то, наверно, он изменил бы свои выводы и прежде всего открыл бы большее разнообразие в области альтернантов. Его выводы и утверждения носят временный характер и являются частично ошибочными именно по той простой причине, что он основывался преимущественно на отдельных фактах из очень малой и скромной области, из одного лишь русского языка.

Различие этих трех категорий нельзя оправдать с точки зрения логики. Если взять за основу причинность и отсутствие ясной причинности, то в таком случае первая и третья категории

164

должны составлять одну общую группу, в противоположность второй. Приняв за основу деления наличие фонетической причины, мы должны выделить первую категорию, противопоставляя ее категориям второй и третьей, вместе взятым. Причинность морфологического характера требует третью категорию поставить отдельно в отличие от вместе взятых первой и второй категорий. Однако, помимо этой формальной логической неточности, трудно отрицать, что порядок перечисления этих категорий соответствует подлинной исторической последовательности, соответствует генезису и постепенному развитию одной категории за другой.

Заслуга Крушевского состоит в его стремлении к открытию и точному определению характерных черт каждой из этих трех категорий альтернантов. Но это довольно трудно, и поэтому нечего удивляться, что в определении, перечислении и формулировании этих черт Крушевский допускает определенные ошибки и неточности. Так, например, 2-ю и 3-ю черты первой категории (стр. 8—9) удается свести к одной, потому что, вероятно, повсеместность заставляет подразумевать необходимость, а необходимость в свою очередь подразумевает повсеместность. То же самое относится к «отсутствию необходимости» и «отсутствию повсеместности», как 2-й и 3-й чертам второй категории (стр. 12). Одно вытекает из другого, а разделение вещей, столь естественно связанных между собой, похоже на повторение, на тавтологию. Совсем ошибочно и необоснованно дается «близкое антропофоническое родство чередующихся звуков» как 4-я черта второй и третьей категорий (стр. 11, 12). Не говоря уже о том, что при определении обычным путем более близкого или более дальнего антропофонического родства не последнюю роль играет субъективное мнение самого исследователя, трудно не обратить внимание на то, что в значительном количестве случаев можно увидеть эти черты только при помощи отчаянных натяжек. Даже сам Крушевский парализует значимость этой черты оговоркой «чаще всего», а то, что бывает только «чаще всего», едва ли бывает всегда, следовательно, отличительным признаком служить не может. Также автор не может примириться с точностью, вместо которой он вводит колеблющиеся добавления «некоторым образом, отчасти», подрывая совершенно 3-ю черту второй категории (стр. 10, 12). О «связи такого рода чередования с некоторыми морфологическими категориями» речи быть не может, ибо как тогда отличить вторую категорию от третьей? Звуковые отличия второй категории, если они не обречены на устранение или на переход в третью категорию, характеризуют разные слова, разные корни, образовавшиеся из первоначально родственных или однородных корней, разные же слова — это Дело словаря, а не грамматики.

Перечислив по нескольку черт каждой категории, и то черт, как мы видели, отчасти лишних, Крушевский не заметил самой

165

главной черты, можно сказать единственной и исключительной, отличающей первую категорию от второй и третьей, а именно; во второй и третьей категории все особенности данного звука являются индивидуальными особенностями, не зависимыми от позиции и соединения с другими звуками, в то время как дивергентные особенности звуков, особенности первой категории должны быть обусловлены переменчивым положением звука в зависимости либо от антропофонического соседства, либо от строения целого слова или даже предложения.

Формулировка примеров, объясняющих теоретические выводы Крушевского, тоже не всегда точна. Так, например, он неточно определяет отношение слова бросить к (за)брасывать и т.д. (стр. 12), отношение «остова форм»

f (…… ó…… ‘it’) || f1 (……á…… 'i/y vat’) (стр. 13, 17 и т.д.).

Он ошибается, утверждая, что слово мушка лишило слово мошка его первоначальной функции (стр. 17); ибо в действительности вначале муха и мошка стали двумя разными словами, и только тогда образовалось слово мушка как новое уменьшительное от муха.

Рассмотренное здесь вступление к кандидатской диссертации Крушевского шокирует иногда самоуверенностью и пренебрежением к работам предшественников. Отчасти это происходит из-за недостаточного знания автором лингвистической литературы. Так, например, немного наивным кажется мнение, что никто до Крушевского не пытался открыть «законы, управляющие языковыми явлениями» (стр. 3—5).

Что же касается самой «теории» чередования звуков, то мысль о нем вовсе не образовалась самостоятельно в голове Крушевского. Он заимствовал ее у меня. На альтернациях (чередованиях) я все время основывал свои лекции по фонетике русского языка, латинского языка и т.д., начиная с 1876 года, следовательно, за несколько лет до написания «К вопросу о гуне». Прибыв в Казань, Крушевский слушал мои лекции и прилежно посещал устраиваемые мною практические занятия, и именно это дало ему возможность выработать подобные взгляды на фонетические явления15. Трудно отрицать, что, применив главным образом метод разбора или анализа характерных черт отдельных фонетических категорий, Крушевский изложил эту «теорию» более философски, содержательнее и точнее, чем это делал я, нетрудно также отрицать, что он только придал иную, более удачную форму тому, что узнал от другого. Во всяком случае странно выглядят

166

у Крушевского выражения «моя теория чередований»16, «die Beziehung meiner eigenen Ansichten zu den Ansichten der neusten linguistischen Schule», «meine Theorie»17 и т.п., и объяснить их можно лишь тем, что, благодаря частому слушанию лекций и дискуссиям, мы иногда до такой степени сживаемся с представлениями, господствующими и распространенными в определенном кругу ученых, что в конце концов теряем путеводную нить, и нам уже трудно отличить то, что образовалось в собственной голове, от того, что перешло в нее из других.

Третью часть кандидатской диссертации Крушевского составляют тезисы (положения), содержащие большей частью утверждения о различных общих проблемах языкознания. К основной теме диссертации, к проблеме «гуны», или «чередования», гласных, ни одно из этих положений не относится. Общее вступление о чередовании гласных вкратце изложено в 8-м положении, следовательно, к нему относится то, что выше я сказал об этом вступлении. Также можно заметить, что это положение несколько неточно представляет постепенные переходы одной категории фонетических чередований в другую. В 4-м положении говорится о «морфологической ассимиляции» и излагается охарактеризованная выше (стр. 156—157) работа Крушевского «Об „аналогии" и „народной этимологии"»; положение 7-е находится в таком же отношении к заметке «О морфологической абсорбции», а положение 9-е — к заметке «Изменение согласных групп вида ЕЕ». Обе эти статейки были напечатаны вместе с третьей под общим заглавием «Лингвистические заметки» (см. выше, стр. 158—161).

2-е, 5-е и 6-е положения содержат мысли и мнения, заимствованные у других лингвистов. — Положение 2-е, утверждающее, что исходной точкой при исследовании языка должны быть не древние языки, а только новые, не представляет ничего нового со времени хотя бы Лейбница, хотя, с другой стороны, в глазах почти всех филологов, а также в глазах лингвистов, находящихся под влиянием филологии, оно смахивает на ересь, и поэтому не будет лишним повторять его при каждой возможности. 5-е положение о двояком — «материальном», или фонетическом, и «формальном», или структурном — родстве слов является только связной формулировкой тех принципов, на которые опирались исследования некоторых новейших лингвистов, прежде всего де Соссюра. Эти принципы явились основой- и моих лекций. Но чтобы 5-е положение точно совпадало с действительным положением вещей, нужно было бы его расширить и пополнить. Шестое положение, о несоответствии деления слов на антропофонические

167

части с делением на фонетические части, излагает принцип, на котором я всегда делал особое ударение: таким образом, содержание его было заимствовано. Сегодня я уже не мог бы безоговорочно подписаться под утверждениями, высказанными в этом положении, ибо я, с одной стороны, рассматриваю «звук» как элемент второстепенный, именно в антропофоническом отношении, а с другой стороны, я применяю термин «фонема» для более определенного понятия.

Остаются три положения, 1-е, 3-е и 10-е, представляющие до некоторой степени самостоятельную собственность Крушевского. Десятое положение касается специально санскритской фонетики, оно объясняет многие случаи так называемого «Sandhi» гласных при помощи принятия «закона» о сокращении гласной в соединении с другой гласной. Это действительно очень удачное предположение или частная гипотеза.

Положение 1-е гласит, что «лингвистика относится к наукам не „историческим", а к наукам „естественным"», а 3-е положение — что в языке действуют законы, совершенно идентичные законам, действующим в других областях жизни, т.е. так называемым «законам природы», не терпящим никаких исключений и отклонений. Эти мысли высказывались неоднократно первоклассными лингвистическими «авторитетами»; однако, несмотря на это, признание их, — противоречащее мнению непосредственного лингвистического окружения нашего автора, — является актом самостоятельным, хотя, как мы скоро увидим, не очень удачным.

Прежде всего надо заметить, что все сторонники этих принципов могли высказать их только голословно, но никогда не были в состоянии доказать их фактами или умозаключением. Противопоставление «историчности» и «естественности» нелогично и напоминает противопоставление, например, растяжимости и молодости или тяжести и цвета. Там, где нет общности понятия, не может быть речи о противопоставлении. Можно противопоставлять «историчность» неисторичности, т.е. отсутствию изменений, совершающихся во времени. Если эти понятия мы применим к миру бесспорно естественному, то наряду с неизменностью механических, физических, химических и т.п. законов мы находим там рост и индивидуальное развитие, или естественную историю индивида, мы находим превращение видов, или историю органического мира, геологию и палеонтологию, или историю земной коры в связи с историей органического мира и т.д. Ведь даже целые солнечные системы должны иметь и имеют свою историю. Впрочем, такие выражения, как «история земного шара» и «история создания природы» или «естественная история развития», «история болезни» и т.д. доказывают, что естественность превосходно мирится с историчностью и наоборот.

Признаваясь в этом предрассудке ученого, Крушевский подразумевал, очевидно, отличие природы от «духа», от начала

168

общественно-человеческого, отличие явлений естественных от духовных или социально-психических. Но если вообще узаконить проведение такого различия, то языкознание, или лингвистика, должно быть причислено к психическим наукам, или скорее к психически-социальным или психически-общественным. Вся основа языка насквозь психична, и притом до такой степени, что так называемые звуковые законы (если понимать это выражение дословно) являются чистой бессмыслицей и могут рассматриваться только как временный заместитель скрывающихся за ними психических законов. Существование же языка возможно только в обществе.

То, что открытие законов, управляющих таким комплексом явлений, каким являются языковые явления, должно стоять на первом плане в нашей науке, не подлежит ни малейшему сомнению; но с тем, что совокупность языковых явлений имеет свою историю, и историю очень богатую, может не согласиться только человек, который нарочно не хочет замечать очевидных, обращенных прямо к нам фактов.

Утверждение третьего положения о том, что в языке действуют законы «природы», является повторением старой, избитой сказки. «Законы» языка принципиально отличаются от законов физических и химических, отличаются хоты бы тем, что до сих пор не были по-настоящему раскрыты и точно определены. Сводятся же они к законам психическим (еще мало известным и научно недостаточно обоснованным), к физиологическим законам в области нервной системы (законам, также только открываемым) и, наконец, к социальным законам, или к законам общественной жизни (о которых также много можно еще писать).

Таким образом, утверждение о том, что в языке действуют законы, не допускающие отклонений, нужно высказывать в форме постулата: в языке какие-нибудь законы должны действовать без исключений и без отклонении, потому что принятие в определенной области жизни беззакония и беспричинности противоречит требованиям научно организованного человеческого разума.

До какой степени различны взгляды ученых на «историчность» и «естественность», видно хотя бы из того, что Крушевский рассматривает стремление к воссозданию картины языкового прошлого как идущее вразрез с естественным характером языка (положение 5), в то время, как Шлейхер, который с упрямством маниака непрерывно повторял «die Sprachwissenschaft ist eine Naturwissenschaft», одновременно утверждал, что воссоздание, или реконструкция, разных «Ursprachen» и «Grundsprachen» является главной и даже исключительной задачей языкознания и что без подобных реконструкционных головоломок нашей науки нет вовсе.

169

7) Вступление к своей кандидатской диссертации, содержащее изложение теории альтернаций (чередований) звуков, Крушевский обработал на немецком языке, т.е. перевел текст и добавил немецкие примеры. Однако ни один из существовавших тогда немецких лингвистических журналов не хотел принять эту статью, мотивируя отказ тем, что она касается не какой-нибудь определенной группы языков, а скорее методологии науки18. Желая все-таки сделать свою работу доступной европейским ученым, Крушевский издал ее на собственные средства под заглавием «Ueber die Lautabwechslung». Von N. Kruszewski, Privat Docent d. vergl. Sprachwissenschaft u. d. Sanskrit an d. Universität zu Kasan. Universitäts — Buchdruckerei. 1881. 16°, 41 стр., с 2-мя таблицами.

Об этом немецком переводе надо, конечно, сказать то же, что сказано выше о русском подлиннике. Только можно заметить, что немецкий язык перевода не совсем правильный и что сам термин «Lautabwechslung» был выбран не очень удачно19, но этим нельзя попрекать человека, который никогда по-настоящему не учился немецкому языку, лекций на этом языке не слушал, а тем, что знал, был обязан главным образом чтению книг и собственной работе.

Немецкий перевод Крушевский дополнил новым окончанием и более подробным объяснением чередования и перемены звуков (стр. 28—37), а также при помощи двух таблиц (между стр. 36 и 37) сделал это изложение наглядным. Добавленный в самом конце «Excurs über die „Palatalisation" und „Dentalisation" der altslavischen Hinterlingualen» представляет собой очень неудачную попытку объяснения, почему славянским непалатализованным (несмягченным) k, g, x (ch) соответствуют двойные результаты палатализации, или «смягчения»: то č, ž, š, то с, dz (или z), s. Подобная попытка могла быть только результатом незнания объяснений, уже ранее имевшихся в литературе по данному предмету. Если бы Крушевский знал соответствующие работы, он

170

нашел бы в них лучшее объяснение и не гнался бы за оригинальностью. Впрочем, на моих лекциях в 1880—81 г. он мог бы услышать и другие, более соответствующие истине объяснения, о которых он сам вспоминает в своих более поздних трудах20.

***

Как кандидатская диссертация Крушевского, так и брошюра «Ueber die Lautabwechslung» относятся ко времени, когда среди людей, занимавшихся в Казани лингвистикой, свирепствовала терминологическая мания, мания новых технических терминов. В этом отношении Крушевский сумел в своих трудах сохранить определенную меру. Ужасающих размеров достигла эта болезнь в моих «Некоторых отделах „сравнительной грамматики" славянских языков» (отд. отт. из «Русского филологического вестника». Варшава, 1881, стр. 55—74), где изобилие технических терминов или научных названий является причиной того, что читатель может понять, о чем там идет речь, и усвоить изложенные там общие понятия, только очень напрягая внимание. В том, что определенная терминология необходима в каждой науке, никто не сомневается; не нужно только нигде слишком спешить и переусердствовать.

***

8) В «Archiv für slavische Philologie» (V, 1881, стр. 685—686) появилась краткая рецензия на кандидатскую диссертацию Крушевского «К вопросу о гуне», написанная А. Брюкнером. Рецензент «Archiv'a» относился к Крушевскому свысока, пренебрежительно, покровительственно, в тоне не столько серьезном, сколько скорее в опереточном, кроме того без понимания дела, и, главным образом, без понимания «теории чередований», которую, как и «морфологическую абсорбцию», он считает überflüssig, лишней21. Но не только непонимание, а и недобросовестность нужно предположить22, когда Брюкнер утверждает, что «unter der „morphologischen Absorption" ein guter alter Bekannter» (!!)

171

«vermummt ist», намекая на то, что этот добрый старый знакомый встречается также среди прочих и у Миклошича23. В остальном Брюкнер был прав, считая, что Крушевский взялся разрешать главную задачу без достаточной фактической подготовки, что он не исчерпал предмета, а рассматриваемые фонетические отношения рассмотрел не всесторонне и окончательно не объяснил. Но, хотя г.Брюкнер и был не совсем прав, ответ Крушевского на эту рецензию оплатил долг с огромными процентами. Не много существует полемических статей, отличающихся таким пренебрежением к противнику, таким высокомерием, стремлением задеть, лично оскорбить, как именно этот ответ Крушевского на рецензию Брюкнера, напечатанный в «Русском филологическом вестнике» (VII, 1882, 135—139) под заглавием «Ответ г. Brückner'y» (то же в отдельном оттиске).

Почти из каждой строчки этого ответа бьет ключом убеждение в своей правоте и неприкосновенности. Автор не хочет признать существенных ошибок и промахов, в лучшем случае он относит их только к опечаткам и невнимательности.

Если эта статейка не была предзнаменованием будущей нервной болезни Крушевского, то во всяком случае она была проявлением далеко шагнувшей нервной раздражительности. А как переоценивает свои заслуги и какую самоуверенность обнаруживает здесь Крушевский! Я не говорю уже о том, что, как я отметил выше (стр. 166—167), он неправильно называет учение об альтернациях «моя теория чередования». Верхом самоуверенности является здесь фраза: «Позволяю себе думать, что в тех общих замечаниях, которые оказались недоступными пониманию моего рецензента, кроется первая (!) и не совсем бесплодная попытка поставить фонетику на научную почву» (стр. 138—139). Итак,

172

до Крушевского фонетикой занимались только растяпы, не пробовавшие даже внести научность в этот раздел знания! — Можно было бы, кажется, установить «закон» (не столько, может быть, для науки, сколько скорее для частного использования некоторыми людьми), что впечатление от заслуг человека уменьшается в прямой пропорции к впечатлению от его самоуверенности. Для Крушевского подобный «закон» совсем не существовал.

Когда Крушевский в приступе самоуверенности и сильной нервной раздражительности писал свой «Ответ г.Brückner'y», меня не было в Казани. Если бы я там был, я никогда бы не допустил, чтобы человек, к которому я искренне хорошо относился, компрометировал себя таким образом.

9) Перехожу к самой важной работе Крушевского, к его докторской диссертации, представляющей в сжатом очерке взгляд автора на целый раздел языкознания. К обобщениям такого рода Крушевский стремился с того времени, когда он только начал заниматься наукой, но о лингвистике имел еще довольно неопределенное представление. Это стремление он высказал, между прочим, в одном из писем, отправленных из Троицка:

«Случайно попал мне в руки ЖМНП 1871, февр., где имеется Ваша вступительная лекция о языкознании. Я читал ее 5 лет тому назад, когда она могла мне принести не очень много пользы. Вы будете смеяться над тем, что меня, почти не начавшего лингвистической учебы, уже влечет к философическим, а скорее логическим взглядам на лингвистику, но это результат не того, что я должен заниматься языкознанием, а того, что уже давно занимаюсь философией. На стр. 292 Вы перечисляете „силы", действующие в языке. Так вот, я не знаю, может ли меня что-нибудь больше притягивать, как магнитом, к языкознанию, чем этот бессознательный характер сил языка; а сейчас только я заметил, что, перечисляя эти силы, Вы везде добавляете термин „бессознательный". Меня это занимает, потому что вяжется стой идеей, которая давно мне забилась в голову, с идеей о бессознательном процессе вообще, с идеей, в корне отличающейся от идеи Гартмана. Для выяснения именно этой разницы я принялся во время каникул за изучение кропотливой и скучной философии Гартмана в переработке Козлова. Сейчас, разумеется, место Гартмана заняли ученические тетради, но я надеюсь к нему еще вернуться. Еще одна вещь меня неизмеримо интересует. Имеет ли лингвистика какой-нибудь один закон, и если имеет, то какой именно общий закон, который бы равно применялся ко всем рассматриваемым ею явлениям? Такой, например, общий закон, каким в психологии является закон ассоциации и без которого, как правильно считает логика, наука не является наукой. Нет ли такого труда или статьи, в которых лингвистика рассматривалась бы с позиций логики, как рассматриваются, например, другие науки в конце второго тома Логики Милля? Если имеется

173

что-нибудь похожее и если Вы не считаете вредным начинать науку с конца, то прошу указать мне». (Письмо от 18/30 сентября 1876 г.).

Приступив в конце 1881 г. к написанию докторской диссертации, Крушевский намеревался первоначально дать в ней обзор общих лингвистических теорий, разбор и оценку общелингвистических трудов, главным образом новейшего времени. На мой письменный вопрос из-за рубежа о содержании и названии era диссертации, он ответил мне, между прочим:

«Не знаю, каково будет название моей диссертации; содержание же ее следующее: 1) Наряду с современной наукой о языке необходима другая, более общая, что-то вроде феноменологии языка. 2) Некоторое (бессознательное) предчувствие такой науки можно заметить в новообразовавшейся фракции младограмматиков. Принципы, провозглашенные ими, не подходят для построения на них такой науки или недостаточны. 3) В языке можно найти прочные основы такой науки». (Письмо от 21 апреля / 3 мая 1882 г.).

Из этого видно, как далеко нацеливался Крушевский, как низко ставил он работы предшественников, признавая за ними в лучшем случае «бессознательное предчувствие» (!) такой науки, но зато как высоко он должен был оценивать свое собственное мнение об этом предмете. Однако при недостаточной научной подготовке Крушевского для решения подобных проблем, при его слабых и очень скромных фактических знаниях он сам тоже должен был ограничиться предчувствием и стремлениями. Лучшим доказательством этого является то обстоятельство, что намеченную задачу он не развил, и что то, что он представил как докторскую диссертацию, не было совсем явлением в лингвистике. В конце концов, будучи обремененным профессорской и учительской работой (в Институте благородных девиц) и почувствовав, кроме того, отсутствие сил для подобной работы, — а без сил самые лучшие намерения должны кончиться ничем, — не имея, наконец, времени для основательного ознакомления с литературой предмета, он решил устроиться так, чтобы его докторская диссертация могла быть одновременно курсом общего языкознания, который с моего согласия он читал студентам в 1882—83 году. То, что в подобном общем курсе, читаемом в первый раз, трудно высказывать совершенно новые мысли и до основания преобразовать науку, — ясно каждому, имеющему мало-мальски понятие о предмете. Однако то, что курс Крушевского был для студентов очень полезным и давал им ясный и содержательный взгляд на целый раздел науки, что при доброй воле с их стороны он заставлял их мыслить, может увидеть каждый, кто задаст себе труд внимательно прочесть идентичную курсу докторскую диссертацию Крушевского, изданную под заглавием: «Очерк науки о языке, Н. Крушевского, доцента имп. Казан. Унив. Казань, 1883» (за

174

счет университета, как приложение к «Ученым запискам имп. Казанского университета»).

Как видно, заглавие обещает неизмеримо много: «Очерк науки о языке», «очерк языкознания» — не шутка, ведь это целая система науки. Однако это не так. Если бы автор дал своей книге заглавие, соответствующее ее содержанию, заглавие это звучало бы приблизительно так: «О выражении, о слове и его составных частях в ариоевропейских языках», или «Основы фонетики и морфологии (точнее: «Общие мысли о фонетике и морфологии») языка, извлеченные из рассмотрения некоторых ариоевропейских языков, в частности русского и французского», или «Очерк о слове с формальной стороны» или т.п.24

Ведь Крушевский рассматривает только слово и его части, и то только слово определенного периода развития ариоевропейских языков. Даже фонетику он учитывает лишь постольку, поскольку она относится к слову, отдельно взятому: явления так называемого «sandhi», явления изменений, происходивших при сочетании слов, так называемая фонетика целого предложения (Satzphonetik) и т.п. — все это здесь не учтено. А что до синтаксиса и семасиологии, то Крушевский только мимоходом их касается. Наконец, о принципах классификации языков, о принципах диалектологии, о разнице в развитии индивидуального языка и племенного, об эмбриологии и патологии языка и т.п. и т.д. мы не находим здесь даже упоминания. Как же можно подобную книгу назвать «очерком целого языкознания»! Насколько скромнее выглядит заглавие книги Пауля, намного шире охватывающей объем языковых фактов: только «Principien der Sprachgeschichte»; и, кроме того, Пауль делает еще оговорку: «Ich schmeichle mir zwar nicht mit der Hoffnung, dass es mir auf diesem Wege gelungen ist, alle möglichen Arten der sprachlichen Veränderung erschöpfend darzustellen»25.

Крушевский объяснял это невнимание ко многим разделам языкознания тем, что не нашел в литературе «подготовительных работ». Но это лишь отговорки. Другие находили такие работы,

175

и такие работы существуют. Если же Крушевский их не нашел, а самому ему не хватало времени обработать все отделы языкознания, в таком случае не нужно было давать такое громкое заглавие, лучше было признаться, что у него не хватило времени для обработки или же личной подготовленности.

Вообще Крушевский до такой степени видит весь язык в слове, не охватывая взором дальше его (слова) границ, что представленный им «идеал языка» (стр. 86) является собственно только «идеалом» слова. Одним словом, то, что главным образом рассматривалось у нас в Казани с различных позиций, т.е. слово, именно оно отождествилось в уме Крушевского с полнотой языка и языковой жизни.

Однако это сужение горизонта вовсе не мешает тому, что оцениваемый здесь труд Крушевского относится к наиболее содержательным и наиболее удачно представляющим дело обще лингвистическим книжкам.

«Очерк науки о языке» Крушевского возник отчасти под влиянием упомянутой превосходной работы Г. Пауля «Principien Sprachgeschichte». Как видно из предисловия к брошюре «Ueber die Lautabwechslung», Крушевский познакомился с книгой Пауля не позднее начала 1881 года. Потом он изучал этот труд как самостоятельно, так и совместно с другими казанскими лингвистами. Труд Пауля заставляет думать, ни на мгновение не позволяет разуму дремать, вызывает в соответствующим образом подготовленной голове собственные мысли и сопоставления. Таким образом, можно себе представить, какое сильное влияние должна была оказать эта книга на такой склонный к систематизации и обобщению ум, каким обладал Крушевский. Наверное, сам Крушевский не мог бы определить, сколь многим он обязан влиянию Пауля. Такое влияние обычно совершается бессознательно, так что из заимствованных и собственных мыслей образуется нечто третье, что, не теряя связи с первоисточником, остается, несмотря на это, самостоятельным плодом головы, в которой развилось и приняло ясную и отчетливую форму.

Вообще подобная тема — «Очерк языкознания» или что-нибудь в этом роде, — совсем не подходит для докторской диссертации. Здесь на каждом шагу невольно приходится повторять чужие, заимствованные мысли или же высказывать мысли субъективно, правда, совершенно свои, совершенно самостоятельные, но для истории науки не новые, т.е., как говорят, приходится снова открывать Америку. Если бы Крушевский выполнил первоначально намеченный план, т.е. занялся критическим разбором главных общелингвистических трудов, то в этом случае он бы, может быть, убедился, что не все, что он поместил в этой книге, является столь абсолютно новым, как это ему казалось. Однако из-за отсутствия времени и так как он торопился как можно скорее получить докторскую степень, он отступил от намерения.

176

требующего огромной и длительной работы, а одновременно также изменил свой взгляд на важность ознакомления с работами предшественников и во время докторской защиты объяснил, что учитывать в его книге то, что сделали Вильгельм фон Гумбольдт, Гейзе, Штейнталь, Фридрих Мюллер, Сэйс, Петричейку-Хаждэу и т.д. и т.д., было бы только «излишним и ненужным балластом». Только для одного Пауля он сделал исключение. С другой стороны, на той же самой докторской защите Крушевский заявил, что, стремясь сохранить свою безупречную самостоятельность, он старался читать как можно меньше. Он сослался при этом на пример Дарвина и Grote'a (историка Греции), которые также очень мало читали и ничего не цитировали. Также и де Соссюр, увидев, что его мысли работают в том же направлении, какое он заметил на лекциях Бругмана, перестал слушать эти лекции, чтобы быть в своих исследованиях совершенно самостоятельным и независимым. Это правда, но де Соссюр, перестав слушать лекции, прочел, однако, все труды и работы, относящиеся к его теме. Крушевский же, совершенно наоборот, не бросил совсем слушания лекций, не бросил практические занятия, и во всех них принимал участие; не прочел же он всех нужных трудов попросту потому, что ему не хватало времени, а не из каких бы то ни было высших соображений. То, что Крушевский обольщался иногда в отношении своей самостоятельности и независимости от других, доказывает хотя бы его утверждение о том, что одну из основных мыслей Пауля, мысль о так называемых «Organismen von Vorstellungsgruppen», он развивал совершенно самостоятельно в своих лекциях и научных беседах еще до ознакомления с книгой Пауля26. Но ведь знакомство с Паулем было здесь совсем не нужно. Сам Пауль ссылается на труды Штейнталя, в которых эта мысль была исчерпывающе развита27. Действительно, это главная заслуга Штейнталя, по примеру которого мысль об «Organismen von Vorstellungsgruppen», стала основой всех объяснений при помощи так называемой «аналогии», хотя, может быть, отдельные исследователи не задумывались специально над этим и не употребляли этого названия. Принадлежа к тем, кто объяснял историю языковых форм с психологических позиций, при помощи «аналогии», я взял "мысль об «Organismen von Vorstellungsgruppen» в качестве основы Для своих лекций по разным частям морфологии. Во всяком случае, если взглянуть на дело с точки зрения личной самостоятельности

177

Крушевского, мысль эта совсем не родилась независимо в его голове.

План книги Крушевского, т.е. список ее разделов, я дал выше как доказательство того, что в книге речь идет главным образом о слове и его составных частях. Что касается ценности отдельных разделов, то начальные разделы, трактующие о фонетических проблемах, а также несколько последних, написанных с явной поспешностью, значительно слабее серединных разделов, трактующих о слове или выражении с морфологической точки зрения. В частности, раздел VI («Обособление морфологических элементов слова и их характер»), напоминающий, впрочем, соответствующие разделы вышеупомянутого труда Г.Пауля, превосходно изложен. Раздел VII («Факторы деструктивного характера») является может быть, слишком поспешным, слишком поверхностным, слишком общим; он только начертан, но не окончен. Впрочем, новых мыслей дает он очень немного. Раздел VIII («История морфологических элементов слова») тоже не очень старательно разработан, хотя он очень ловко и содержательно излагает главные мысли. Раздел IX («Синтез морфологических элементов в слове и слов в языке») частично является описанием собственной работы Крушевского «Об „аналогии" и „народной этимологии"» (ср. выше, стр. 156—157), которой, однако, он уступает в отношении старательности отделки и глубины анализа фактов28. Поспешность в обработке соответствующих фактов не позволила Крушевскому найти достаточно ясных причин для определенных явлений в области так называемой «морфологической ассимиляции», или выравнивания форм (§67, стр. 111; §80, стр. 115; §81, стр. 117; §86, стр. 122, 123). Очень удачно сравнивает здесь Крушевский флексию языка типа русского с флексией языка типа французского, изображая их разницу графически, с одной стороны, при помощи знака ╟ (для русского языка, где имеем стремление к развитию одного корня, или темы, при разных окончаниях), и, с другой стороны, при помощи ╢ (для французского языка, где для выражения оттенков языковых представлений служат обычно префиксы). Для русского языка, однако, эта картина неполна, потому что русский язык не ограничивается только одними окончаниями, но прибегает также к помощи префиксов. Таким образом, для русского языка схему нужно дополнить и пред ставить ее в виде ╫.

Как я уже выше имел возможность заметить, Крушевскому была свойственна необыкновенная способность ясного и содержательного

178

формулирования общих мыслей и меткой и удачной характеристики исследуемого предмета. Доказательства этой способности обильно разбросаны также в труде, которым мы сейчас занимаемся29.

Часто он говорит здесь о вещах давно уже известных или само собой разумеющихся, и все-таки способ представления и объяснения поражает оригинальностью и ловкостью в подчеркивании самых главных и наиболее характерных черт. К этой категории относится прежде всего мысль, которая развивается и доказывается в 1-м разделе (стр. 10—13), что всю человеческую речь, все языковые явления — как в совокупности, так и взятые отдельно — характеризует сложность и «неопределенность». Далее, мы можем здесь привести замечание Крушевского, что символический ряд слова (как сложенный из работ организма, связанных между собою в определенном порядке) может изменяться и упрощаться до бесконечности при одном только условии, а именно при условии «постепенного изменения», потому что только при «постепенности изменения» возможна непрерывность ассоциации или соединения представлений, придающих слову значение (стр. 19). Также очень просто, но, однако, удачно высказанное замечание, что некоторые соединения звуков невозможны, потому что их нет в языке, т.е. потому, что данная нация или народ не привыкли к артикуляции звуков в указанном порядке (стр. 24). Сюда относится также мысль о переинтеграции, проявляющейся в различных языковых сферах, о которой впоследствии я скажу более подробно.

Превосходное формулирование сделанного наблюдения и чрезвычайно тонкий анализ слов в их взаимоотношении мы находим в конце § 44 (стр. 74), где автор говорит, что «о таком слове, как перенести, можно сказать, что оно имеет два центра: главный центр нести и второстепенный пере-30.

Это зависит 1) от наличия в языке простого глагола нести и наряду с ним указанных выше сложных, 2) от присутствия части -нести с постоянным значением у целой серии глаголов: внести, занести, обнести...; 3) от присутствия упомянутого предлога с постоянным значением у другой серии глаголов: перенести, перевезти, переложить...

Однако эта верность, убедительность и точность формулирования общих мыслей вовсе не мешает тому, что в различных местах

179

книги Крушевского можно заметить натяжку и умалчивание или же умышленное игнорирование фактов, неудобных для высказываемой в данном месте теорийки, или, наконец, попросту незнание фактов. Такие фальсифицированные утверждения мы имеем, например, на стр. 76 (утверждение, что начальная изменчивость или вариация корня может быть только морфологического происхождения и не имеет ничего общего с фонетическими ответвлениями звуков)31 (рассматривание комплекса гнил как «корня»!), 79, 80, 83 (§54, именно утверждение, целиком идущее вразрез с действительностью, о том, что префикс не имеет вариации или изменчивости морфологического происхождения) и т.д.

Также нельзя считать заслугой Крушевского то, что, очевидно, для облегчения себе работы и чтобы не связывать себя фактическими данными, он свалил в одну кучу три вида суффиксов: 1) суффиксы словообразовательные, семасиологические, лексические; 2) суффиксы чисто формообразующие, чисто морфологические, без определенного лексического значения; 3) суффиксы флективные, синтаксические, или так называемые флексии (стр. 77, 79 и т.д.). В связи с тем, что Крушевский не считается с фактическими различиями и сходствами, неоднократно рождается невольное подозрение, что он делает это в погоне за эффектом и оригинальностью. В этом случае можно было бы отнести к нему слова Пауля о «Superklugheit…, die mit einigen geistreichen Gesichtspunkten die compliciertesten historischen Entwickelungen begriffen zu haben meint»32.

Некоторая небрежность и поспешность проявилась также в описании произношения звуковых сочетаний ta, ti, аk, ik {стр. 20-23). Описания эти основываются на очень неточных в поспешных наблюдениях33. Далее, ошибочным является утверждение, что согласная, стоящая перед нёбной гласной, должна быть нёбной в отношении артикуляции, или что такое сочетание является физиологически необходимым (стр. 24)34. Факты многих

180

языков опровергают подобное утверждение, но о подобных фактах Крушевский не знал или не хотел знать. Крушевский правильно предполагает в каждом слове фонетический «цемент», скрепляющий отдельные звуковые части слова в одно целое (стр. 86-87)35; однако подлежит сомнению, могут ли играть роль такого «цемента» «те незначительные фонетические уступки, какие морфологическая единица делает своей соседке» (стр. 86).

Чтобы легче сделать остроумные и обобщающие выводы о префиксах в их отличии от суффиксов и корней, Крушевский совсем не вникает в исторический разбор этих морфологических единиц; более того, он, кажется, совсем не знает, что ариоевропейские префиксы выросли и развились прежде всего на синтаксической почве. В результате всего этого то, что Крушевский говорит о префиксах (стр. 83, 85, 106, 107), довольно слабо и не имеет большой научной ценности.

Вообще Крушевский частные факты рассматривал подобно своим предшественникам в науке: он пренебрегал ими. В науках же индуктивных, в науках, основанных на фактах, нужно всегда помнить высказывание Герцена: «Мелочь-то, мелочь-то надобно обсудить, да понять; а крупное само дается»36.

Несмотря на присущую Крушевскому в высокой степени логичность мышления, он допускал иногда довольно поразительные логические ошибки, сам себе противоречил и т.д. Сразу, почти в самом начале разбираемой сейчас книги, нас поражает логическая непоследовательность при все более подробном делении человеческой речи на составные ее части. Единицей37 нашей речи является предложение, единицей предложения — слово, единицами слова — морфологические элементы, которые, однако, не являются еще конечными единицами речи, потому что в свою очередь они делятся на звуки; «неделимый» же «акустически» звук является в физиологическом отношении чем-то сложным, является группой разнородных, но координированных работ. Иначе, наша речь состоит из предложений, предложения — из слов, слова — из морфологических единиц, морфологические единицы — из звуков, а эти последние, т. е. звуки, — из разнородных физиологических работ (раздел 1, стр. 10—13). Здесь мы имеем очевидный скачок в делении, скачок, противоречащий простейшим требованиям

181

логики. Всякое деление или разложение и всякое все более общее сложение должны идти все время в одном и том же направлении, должны все время совершаться с той же самой точки зрения, должны постоянно учитывать одну и ту же стихию. Что бы мы сказали об анатоме и физиологе, делящем животный организм на голову, туловище и конечности, а потом каждую из этих частей, отдельно взятую, на кости, мускулы, нервы и жидкости или органические растворы и, наконец, каждую из названных здесь частей на ее химический состав: воду, уголь, азот, фосфор и т.д.? А именно нечто похожее допускает Крушевский в применении к языку.

Против деления речи на предложения, предложений на слова, слов на морфологические единицы немного, пожалуй, можно сказать. Ибо это все более подробное деление опирается постоянно на одну и ту же основу, исходит постоянно из того же самого принципа: здесь везде играет роль значение, элемент морфологически-семасиологический. Но на морфологической единице, или, как я ее назвал, «морфеме», это деление кончается. Если морфему можно делить дальше на ее составные части, то эти составные части должны быть с нею однородны, должны также иметь значение, в них должна пульсировать психическая жизнь. И действительно, во многих языках такое деление возможно. Но оно не может быть делением на голые, не имеющие значения звуки. Переходя от морфем к звукам, мы вступаем в другую область, покидаем центр языка и переходим на его периферию, а непосредственная связь, параллельность этих двух сторон языка a priori не является необходимой, и действительность этого не подтверждает. Морфемы и звуки являются, так сказать, несоразмерными языковыми величинами. Если бы морфемы могли делиться на звуки, то они не были бы морфемами, а были бы просто комплексами, соединениями голых, неоживленных психически звуков. Нужно сначала лишить морфему ее ассоциативного характера, т.е. значимого характера, основанного на сочетании представлений, а только после совершения этой операции приступить к делению ее на звуки. Если можно составлять морфологические единицы (морфемы), слова, предложения и вообще речь из простых, голых звуков, то, может быть, только в языке говорящей машины или фонографа, но никогда и живом человеческом языке, в языке живых общественных существ. Иногда, правда, кажется, будто бы Крушевский смотрит на морфемы, на корни, как на простые группы звуков, лишенные значения (например, стр. 35—36), но это разве только в результате рассеянности: ибо вообще он делает особый упор на огромную роль, какую имеют в языке ассоциации, или сочетания представлений. Во избежание подобных поражающих своей нелогичностью скачков в делении нужно, по моему мнению, принять двоякое деление человеческой речи:

1) Деление психическое, с точки зрения мозгового центра речи, — следовательно, деление на единицы, наделенные значением,

182

сочетающиеся с целым рядом языковых и внеязыковых представлений. Это будет деление речи на сложные предложения, или периоды, периодов на простые предложения, предложений на слова и выражения, слов на морфолого-семасиологические единицы, или морфемы, и наконец морфем — по крайней мере в некоторых языках, и то только до некоторой степени и в определенных случаях — на фонемы-коррелятивы (ср. выше, стр. 164).

2) Деление фонетическое, деление антропофоническое, деление с обходных позиций, деление с точки зрения языковой периферии. С этой точки зрения отдельные проявления речи, представляющие непрерывную цепь звуков, распадаются прежде всего на ряды звуков, произнесенные одним дыханием. Эти же однодыхательные ряды делятся на меньшие ряды, отделенные друг от друга паузами между словами. Далее деление дает сочетание звуков, сопровождающееся отдельной экспирацией, или выдыханием, т.е. дает слоги, слоги же состоят из звуков, неделимых настолько, насколько каждому из них соответствует неделимое акустично-психичсское впечатление.

Не надо, однако, вместе с Крушевским (стр. 12, 13) рассматривать звук языка как явление «акустически неделимое». Именно как явление акустическое, как явление природы, т.е. с точки зрения акустики как части физики, отдельный звук человеческой речи, подобно всякому другому звуку, можно делить и раскладывать до бесконечности.

Несмотря на то, что в нескольких местах своей книги Крушевский говорит об артикуляциях, или о физиологических работах, необходимых для производства звука человеческой речи, несмотря на то, что в одном месте (стр. 44) он даже отчетливо говорит, что за исходную точку при исследовании и объяснении фонетических изменений должны быть взяты не звуки, а только артикуляции,— несмотря на все это, он придерживается главным образом своей односторонне «акустической» позиции и считает звук окончательной, далее неделимой единицей человеческой речи. Это мешает ему решительно заговорить на языке физиологии и анализировать звуки как продукты сложной мускульной работы, раскладывать их на их составные части, на артикуляции. Вообще он не отделяет здесь акустической стороны от физиологической. Как выше мы видели, разделяя морфемы на звуки, он делает в делении неоправданный и противоречащий логике прыжок. Так же и здесь, уже в области самих звуков, он допускает подобную ошибку, раскладывая целое на части, несоизмеримые с ним, разноименные, утверждая, что «неделимый акустически звук» является «группой разнородных, но координированных работ» (стр. 12) или что «звуки складываются из разнородных физиологических работ» (стр. 13). Наряду с этим он утверждает также, что одной из «конечных составных частей» человеческого звука является «группа мускульных ощущений» (стр. 12), следовательно, опять что-то совершенно

183

новое и совершенно отличное от других элементов, опять смешение противоречивых, разнородных элементов, смешение, которое является результатом неприведения всех этих величин к общему центрально-психическому знаменателю, к общему знаменателю представлений всех этих явлений: представлений мускульных работ, представлений звуков, представлений значимых ассоциаций и т.д.

Выше (стр. 182—183) я отметил, что, во избежание смешения центрально-психических единиц с периферийно-фонетическими или антропофоническими, нужно принять двоякое деление, или членение, потока человеческой речи. Подобное двойное деление необходимо и в области языковой периферии, в области антропофонических явлений. Одно дело — членение ряда физиологических работ, а другое дело — членение ряда звуков, ряда, правда, параллельного первому и являющегося его результатом, но по своей природе совершенно от него отличающегося.

Из только что затронутых ошибок и неточностей мы не можем составить обвинительный акт против Крушевского; ибо их допускает подавляющее большинство перворазрядных ученых, не отдающих себе отчета в неправильности подобного противоречащего логике деления. У Крушевского же эти погрешности незначительны в сравнении с общефилософской ценностью его труда. Он основательно усвоил данные логики и психологии и применял их очень удачно при объяснении языковых явлений.

Одной из таких заслуг Крушевского является последовательное применение им учения об ассоциациях, или соединения представлений; подобные попытки, насколько я знаю, до Крушевского совсем не делались, во всяком случае настолько широкие. Между тем, если только согласиться с теорией ассоциаций, нужно также признать необходимость приложения ее к области явлений психических, какими именно и являются языковые явления. Крушевский, настолько основательно усвоивший теорию английских ученых об ассоциациях, что она стала основой его научного мышления, правильно утверждает, что «два закона ассоциации имеют для лингвистики то же значение, что и для психологии» (стр. 68), он успешно применяет эти законы в книге, о которой идет речь, и дает между прочим такие удачные и далеко простирающиеся обобщения:

«Если в результате закона ассоциации (соединения представлений) по сходству слова должны укладываться в нашем уме в системы или гнезда (семьи слов), то благодаря закону ассоциации по смежности те же самые слова должны строиться в ряды» (§ 36, стр. 65).

«Все старое в языке опирается главным образом на воссоздание, на ассоциации по смежности, в то время, как все новое — на создание, на ассоциации по сходству. Процесс развития языка представляется нам с определенной точки зрения, как постоянный

184

антагонизм между прогрессивной силой, обусловливаемой ассоциациями по сходству, и консервативной силой, обусловливаемой ассоциациями по смежности» (§ 80, стр. 116—117).

«Если наши слова своим происхождением обязаны ассоциациям по сходству, то своим значением они обязаны ассоциациям по смежности» (§ 91, стр. 129). «Ассоциация по смежности» обозначает здесь употребление слова (ср. стр. 150). Ср. также § 37, стр. 66; § 38, стр. 67.

Однако мне кажется, что эти два вида ассоциации — по сходству и по смежности — Крушевский применяет иногда немного односторонне. Так, например, только что приведенное высказывание об образовании систем, или гнезд слов, в результате ассоциации по сходству и о выстраивании слов в ряды на основе ассоциации по смежности (§ 36, стр. 65) Крушевский считает настолько важным, что делает его одним из положений своей диссертации, а именно положением IV, 1:

«Законы ассоциации преобразовывают бесконечную массу слов в одно гармоническое целое. Благодаря ассоциации по сходству слова образуют множество координированных систем, или гнезд: ассоциации по смежности упорядочивают их в ряды».

Это мнение ошибочно, потому что оно слишком узко понято, слишком односторонне, слишком исключительно. Подобное же различение влияния ассоциации по сходству и ассоциации по смежности прилагается не только к словам, но и, с одной стороны, к частям слов, или к морфемам, с другой стороны, к предложениям и их соединениям; оно даже применяется к единицам чисто антропофоническим, к фонемам, или звукам, и их соединениям. В каждой из этих частей мы находим как системы, или гнезда, — благодаря ассоциации по сходству, так и ряды — благодаря ассоциации по смежности. Этим своим положением, как и однородными с ним, разбросанными по всей диссертации, Крушевский подтверждает то, что я о нем сказал выше (стр. 176), что в выражении или слове концентрируется для него жизнь целого языка во всех ее разнородных проявлениях.

Из психологии Крушевский заимствовал объяснение языковых явлений при помощи «законов» ассоциации, или соединения представлений: ассоциации по сходству и ассоциации по смежности. Из области же биологических наук Крушевский взял понятие переинтеграции, или нового, иного расположения составных частей данного предмета, которое он применяет в качестве объясняющего фактора ко всем без исключения языковым изменениям. Согласно мнению, что «процесс переинтеграции является наиболее выдающимся процессом в развитии языка» (стр. 25), Крушевский провозглашает, что при сочетании звуков и их взаимной аккомодации «происходит переинтеграция групп физиологических работ (т.е. артикуляций), постепенно ведущая к переинтеграции акустических качеств звуков» (стр. 26; ср. также стр. 25, 107), что,

185

«рассматривая звуки в их историческом развитии, мы можем констатировать переинтеграцию звуковой системы» (стр. 48—49), следовательно, что «одна звуковая система образуется путем переинтеграции другой» (стр. 53), что «генезис морфологических элементов объясняется процессом переинтеграции» (стр. 107), что «история грамматических категорий сводится к их постоянной переинтеграции», а это означает, что «одна категория развивается из другой» (стр. 146, 148), что вообще «язык путем переинтеграции готового материала постоянно создает новый» (тезис III).

Говоря точнее, под переинтеграцией можно понимать обмен составных частей двух или более целых. Одно целое, А, состоит, например, из составных частей a1, а2, а3, а4..., второе целое, В, из составных частей b1, b2, b3, b4..., при этом совершенно безразлично, будут ли это составные величины (категория количества, математика), или же составные свойства (категория качества, логика). Итак, если в результате определенных причин А теряет, например, а3 в пользу В, а взамен это же самое А приобретает, например, b2 из состава того же В, то это будет переинтеграция в наиболее точном значении этого слова.

Односторонний обмен, например, если только а3 из А переходит без всякой компенсации в В, также можно подвести под это понятие. Такой является, например, «морфологическая абсорбция» (смотри выше, стр. 159-161). Также можно говорить о переинтеграции и в случае распространения некоторых свойств целого А, например свойств a2, a3, на целое В. Но уже трудно считать переинтеграцией простую потерю целым, например А, какой-нибудь составной части, например а3, или же развитие в А нового, до того чуждого ему свойства аn. Крушевский же, кажется, все это называет переинтеграцией, применяя этот термин ко всяким изменениям в области групп физиологических работ, в области акустических свойств, при развитии грамматических категорий и т.д. и т.д. Столь широко понятая переинтеграция равносильна перемене, изменению вообще, и в таком случае этот термин является лишним, так как ничего нового не вносит. То, что в языке все изменяется, было известно давно, а назвать ли эти изменения изменениями, или же «переинтеграцией» — это, вероятно, совершенно безразлично.

Собственно говоря, переинтеграции могут подвергаться только предметы, имеющие непрерывное существование. Язык же все время прерывается, все время переносится с личности на личность и у каждой личности должен заново воспроизводиться. Однако в понятии, в абстракции можно приписать языку длительность, если длительностью обладают, с одной стороны, языковая традиция, а с другой, психическая основа (субстрат) языка у отдельных индивидуумов. Но в таком случае понятие переинтеграции можно применять к развитию и истории языка только с соответствующими

186

оговорками; иначе это применение производит впечатление произвольной натяжки.

«Переинтеграция» не представляет собой ничего специфически языкового, ничего характерного для языка. Однако заслугой Крушевского является то, что он обратил внимание, что в языке происходит нечто подобное, и подчеркнул важность применения этого понятия в лингвистических исследованиях. Хотя опять-таки, рассматривая это понятие слишком общо, идентифицируя (отождествляя) его с изменениями вообще, Крушевский делает его почти бессодержательным.

Стремление Крушевского к оригинальному объяснению языковых фактов заслуживает всяческого признания, хотя нельзя сказать, чтобы даваемые им объяснения были всегда удачны. Часто даже те именно объяснения, которым автор придает особую важность, не выдерживают критики.

Так, например, объяснение спонтанных изменений звуков, данное сперва Паулем38 и только более подробно объясненное и распространенное Крушевским (§ 9, стр. 27—29), объяснение, которым так восторгается Крушевский (стр. 8—9), может быть само до себе очень остроумным, но совсем не имеет ценности научной гипотезы. И не может иметь такой ценности по следующим причинам:

1) Оно совсем не обращает внимания на самую природу звуков, на их основные отличия, на заложенные в их природе зародыши их относительного постоянства или изменчивости. Бессодержательное и состоящее из избитых фраз, оно совсем не может объяснить, почему одни звуки меняются очень быстро, другие же в течение доступной нам истории языков остаются почти неизменяемыми.

2) Оно предполагает, — по крайней мере, по сути своей должно предполагать, — с одной стороны, неделимость и неразложимость звука человеческой речи, а с другой, его самостоятельность, его существование независимо от целости слов и вообще от фонетико-психического окружения. Ведь и Пауль, и Крушевский говорят здесь не об отдельных артикуляциях как о простейших фонетических элементах, а только о целых, готовых уже звуках, что исключает возможность точного анализа. Кроме того, как для первого, так и для второго ученого каждый звук живет отдельной, самостоятельной жизнью, во всех сочетаниях он остается всегда одинаковым и зависит только сам от себя. Звуки для Крушевского являются почти тем же, чем виды животных и растений являются для натуралиста: сравнение это вытекает прежде всего из цитаты из Дарвина в примечании на 28-й странице.

3) Говоря об изменениях звуков, а также языка вообще, Крушевский рассматривает язык в отрыве от людей как психических

187

и одновременно общественных индивидуумов. Он предполагает непрекращающуюся длительность, длительность однородную, как будто на данном языке говорил только один индивидуум. Перед нами смешение индивидуального развития с филогенетическим развитием, с развитием рода, вида, племени. Впрочем, ошибка эта оправдана тем, что она облегчает исследование и придает ясность изложению.

Я не могу здесь соблазниться тем, чтобы вместо гипотезы Пауля и Крушевского выдвинуть другую, более удовлетворяющую научным требованиям. Позволю себе только заметить, что при объяснении не только спонтанных изменений звуков, но и вообще всяких языковых изменений нужно постоянно учитывать следующие обстоятельства:

1) Нужно говорить не об изменениях отдельных звуков, а только об изменениях произношения и представления о нем.

2) Большая или меньшая изменчивость звука зависит от большей или меньшей сложности, а также большей или меньшей определенности произношения. Чем труднее и сложнее произношение определенного момента в фонетическом ряду, чем большей работы мускулов требует оно, тем сильнее будет стремление к замене этой работы работой более легкой и простой. К этому же должна привести неопределенность и неясность произношения, требующая большего напряжения внимания, большей работы восприятия. Сам Крушевский делает особое ударение на роли сложности и неопределенности в языке (стр. 13), однако он не использует этой мысли для объяснения звуковых изменений.

3) Жизнь языка не представляет собой непрерывной продолжительности. Только у индивидуумов имеет место развитие в точном понимании этого слова. Языку же племени свойственно прерывающееся развитие, традиция. Каждый индивидуум, будучи ребенком и усваивая язык своего племени, изменяет этот язык свойственным ему образом и создает индивидуальный детский язык, который вначале очень отличается от языка окружающих людей.

Переходя постепенно от детского языка к нормальному, индивидуум в некотором роде делает шаг назад, совершает ретроградное развитие, от максимальных отличий переходит к меньшим, так что, наконец, разница впечатления от его языка и среднего впечатления от данного говора равняется уже нулю, ее нельзя заметить. Тенденции детского языка направлены к тому, чтобы избежать некоторых неудобных групп или артикуляционных сочетаний, избежать некоторых звуков и изменить их тем или иным образом, с помощью тех или иных cубституций или постановок. Наиболее яркие тенденции детского языка, аккумулируясь путем наследственности в течение многих поколений, приводят наконец к историческим изменениям в нормальном языке данного племени.

188

Говоря о спонтанных изменениях звуков, Крушевский сам противоречит себе. Ибо, категорически утверждая, что «мы сами не можем быть свидетелями какого-либо спонтанного изменения звука», что «мы не в состоянии видеть спонтанные изменения в доступном нашему наблюдению языке» (стр. 29), он опровергает это сразу, почти на следующей странице (31) описывая по моему «Опыту фонетики резьянских говоров» факт исчезновения на наших глазах звука h в Столбицком говоре в Резьянской долине. Еще более разительное противоречие с этим утверждением представляет собой рассказ, как сам Крушевский был свидетелем очень быстрых спонтанных изменений в языке детей: так, например, согласная t’ перешла в t’’, а потом в ć и, наконец, в ś в течение восемнадцати месяцев (!): за столь же короткое время в языке этого же ребенка b между двумя гласными якобы заменилось v (стр. 38). Не находя здесь ни каких-либо примеров, ни более подробного объяснения этой метаморфозы в детском языке, я разрешаю себе усомниться в верности наблюдений Крушевского и предполагаю, что нужно было иначе объяснить факты, которые он приводит.

Анализируемую сейчас книгу Крушевского характеризует стремление, которое, выражаясь точнее, можно было бы назвать жадностью к выведению законов. Это стремление в зародыше проявилось еще в «Лингвистических заметках», где, говоря об известном стремлении к перенесению в сочетании звуков приступа второго звука к моменту первого, Крушевский добавляет: «Это стремление так сильно и так общо, что может быть названо „законом" сочетания звуков» (стр. 16). То, что там было высказано осторожно и скромно, в «Очерке» разрослось до огромных размеров. Если верить самому Крушевскому, нужно было бы признать, что он обогатил лингвистику несколькими новыми «законами» первостепенного значения. Между тем дело обстоит не так. При более близком рассмотрении мы увидим, что, по Крушевскому, всякое обобщение, всякое общее явление, всякое абсолютное однообразие, всякое общее наблюдение, всякое субъективное впечатление общего характера должно называться «законом». Поэтому в то время, как другие, индуктивные исследователи приходят к открытиям медленным путем, путем тяжелой работы, после целого ряда опытов, он как из рукава сыплет «законами». Итак, посмотрим, какие же это «законы».

1. «Статический закон звука: Всякий звук в одинаковых условиях является акустически и физиологически, приблизительно одинаковым у всех индивидов данного говора и времени» (стр. 17).

Из этого вытекают дальнейшие «законы»:

а) «Целая звуковая система данного индивидуума будет всегда приблизительно (!) одинаковой»;

б) «она» (звуковая система) «будет приблизительно одинаковой у всех индивидуумов данного говора и времени».

189

Другими словами:

а) «В речи данного индивидуума не могут быть то одни, то другие звуки»;

б) «В речи данного индивидуума не может быть таких звуков, которых нет в речи иных индивидуумов того же говора и времени» (стр. 17).

Таким образом, под «статическим законом звуковой системы нужно рассматривать его однообразие и гармоничность» (стр. 18).

2. Формула статического закона звукового сочетания:

«Со звуком x может сочетаться только звук z1, но не может сочетаться звук z» (стр. 22, 23; ср. также стр. 96).

«Однообразие звука и звуковой системы, а также однообразие звуковых сочетаний суть единственные законы, которым подвергается каждое без исключения слово данного языка. Никаких других звуковых законов в языке данного времени мы не видим» (стр. 25).

Иначе:

«Только одинаковость звука, звуковой системы и звуковых сочетаний могут рассматриваться как фонетические законы, обязательные для языка данного времени» (стр. 26).

3. Крушевский ищет такое же «абсолютное однообразие в изменениях звуков и звуковых сочетаний» или «динамические законы звука, звуковой системы и звуковых сочетаний, законы, параллельные выше перечисленным статическим» (стр. 33). Такие законы, по мнению Крушевского, должны быть и несомненно есть; доказательством этого является «однообразие отложений звуковых законов». Несмотря на это, он не решается сформулировать динамические законы и даже делает скептическое замечание, что «совсем нет самостоятельных первичных звуковых законов, только физиологические законы самостоятельны и первичны» (стр. 38).

Затем он говорит: «Каждый отдельный результат того, что мы называем законом изменения звука, не имеет значения, ничтожен» (стр. 33).

«Мы не должны забывать, что несмотря на то, что отдельные результаты деятельности звуковых законов не имели ни малейшего значения» (как они ни ничтожны), «самые законы» (но что же это за законы? — хотелось бы спросить, — какие-то интересные незнакомцы!) «действуют в течение огромных периодов времени, и путем суммирования мелких (ничтожных) изменений в течение веков могут образоваться огромные различия» (стр. 34).

«Приступая к рассмотрению звуковой стороны данного языка, мы можем ожидать, что встретим значительные — говоря в переносном смысле — „отложения" звуковых законов».

«Зная закономерность действия звуковых законов» (каких?), «мы должны ожидать определенной закономерности, однообразия и в этих отложениях» (стр. 34—35).

190

Явление постоянства и определенности звуковых сочетаний данного языка «мы можем рассматривать как первое постоянство в отложениях звуковых законов: оно не было бы возможным, если бы одинаковые звуки (законы статические) не подвергались бы одинаковым изменениям (законы динамические)» (стр. 35).

Ряд метаморфоз данного звука в течение веков представляем алгебраически при помощи n1, n2, n3, n4, n5, n6, n7, n8, n9, n10, и в связи с этим «звуковые спонтанные законы» (ср. также стр. 96) Крушевский формулирует следующим образом:

«Звук n1 изменяется с течением времени в звук n10, или звук n1 изменяется с течением времени в звук n5, при этом мы предполагаем, что это не непосредственное изменение, а что между одним и другим звуком был неизвестный нам неопределенный ряд промежуточных звеньев» (стр. 39).

Свои выводы о динамических звуковых законах Крушевский резюмирует в предложении, что «законы изменения звуков могут быть признаны только вторичными законами (производными), только отдаленными результатами законов изменения артикуляции, которые не будут законами первичными» (стр. 52).

Как видно из приведенных предложений, в формулировке динамических законов Крушевский не проявляет той уверенности в себе и решительности, какие характеризуют его при установлении законов статических. Существуют «спонтанные звуковые законы» (стр. 96), более того, существуют «общие, всеобщие спонтанные звуковые законы» (стр. 43—44), но однообразие их отложений не может быть абсолютным, потому что в языке действуют также «посторонние законы» (стр. 38). Таким образом, динамические законы Крушевского отличаются неопределенностью и загадочностью; это какие-то законы (стр. 34), но какие — неизвестно.

4. «Основной закон развития языка: „Закон соответствия мира слов миру мысли"» (стр. 68, 69). Иначе: «Язык, развиваясь, вечно стремится к полному общему и частному соответствию мира слов миру понятий» (положение V, стр. 87, 89).

Рассмотрим сейчас эти «законы» как с формальной стороны, так и в отношении содержания.

С формальной стороны «статические законы звука и звуковой системы» (№1) являются попросту перефразировкой известной от веков логической аксиомы тождества, «А есть А». Таким образом, они не могут служить формулой для установления законов, а в отношении содержания не представляют ничего нового.

Итак, в лучшем случае это могут быть тезисы, исходные точки исследования, основы мышления о фонетических явлениях, но не «законы».

В формулы давно известных логических требований — постулатов Крушевский подставляет лингвистические термины и внушает себе и другим, что он открыл или изобрел языковой закон. Однако это только оптимистическое самообольщение, а насколько

191

оно обольстит и других — это зависит от степени их критичности.

Довольно забавным в этих законах является определение «приблизительно»: «закон» и «приблизительно» (3 раза на стр. 17) — это как-то не очень вяжется39.

«Статический закон звукового сочетания» (№ 2) не может рассматриваться как «закон» из-за своей неопределенности. Нельзя построить никакого закона только из неизвестных x, х1, z, z1. Таким образом, в лучшем случае это только остов закона, схема для формулирования определенных законов, бланк, формуляр, который нужно заполнить, подставляя вместо бессодержательных x, х1, z, z1 какие-то определенные величины. Здесь мы имеем дело с жизнью; здесь оперирования бессодержательными знаками недостаточно.

Это также относится к «спонтанному звуковому закону» (под № 3), выраженному при помощи общих, бессодержательных n1, n2, n3... n10. Других подобных «динамических законов» Крушевский не формулирует вовсе, а то, что он о них говорит, является только хождением вокруг да около, но не точным анализом.

«Основной закон развития языка» (№ 4) мог бы быть формулой для выражения стремления к идеалу, к идеальному состоянию (ср. собственное выражение Крушевского на стр. 68), но не для выражения «закона».

Таким образом, с формальной стороны Крушевский злоупотребляет словом «закон» (Gesetz): или попросту берет свои законы из логики, или скрещивает этим названием обобщения, не являющиеся совсем «законами».

Перейдем к разбору «законов» Крушевского в отношении содержания.

«Статические законы звука и звуковой системы» (№ 1) без «приблизительно» являются объективной ложью. Сам Крушевский это видит и поэтому прибавляет ограничивающее «приблизительно», которое, как я уже заметил, является совершенно неподходящим в формулировке «закона». При такого рода постулатах не может быть и речи об объективной деловой правдивости. Здесь идет речь только о логической правде; абстрагируясь от переменчивости предмета, получаем его постоянство, одинаковость, неизменность. Рассматривая научно А как A, мы должны считать это А всегда одинаковым, по крайней мере одинаковым с данной позиции или в пределах данной проблемы. Этот постулат должен, конечно, применяться и к лингвистическим понятиям.

Крушевский говорит, что «звук... одинаков». Говоря точно, языкового звука совсем не существует, а образуется он каждый

192

раз при произнесении. Таким образом, его одинаковость сводится к одинаковости артикуляции, или механической работы организма40, а та в свою очередь зависит от одинаковости психических впечатлений и представлений, образовавшихся из подсознательных воспоминаний о произношении данной фонемы. Таким образом, вместо «статического закона» Крушевского нужно подставить предложение:

Однородное звуковое представление вызывает и обусловливает одинаковость впечатления от тех работ организма, которые являются основными для фонемы (звука), воспринимаемой (слышимой и ощущаемой), как одна и та же фонема.

«Статический закон звукового сочетания», состоящий только из «иксов» и «зетов» (№2), а также «спонтанные звуковые законы», построенные таким же образом из «энов» (под № 3), как не имеющие достаточно определенного содержания, не могут рассматриваться в отношении содержания.

То, что Крушевский называет «динамическим законом», «законом изменения звука» (стр. 33), является не «законом», а попросту процессом, фактом подстановки, фактом обыкновенного замещения.

Из «законов», приведенных здесь под №1, вытекает, что звуки и вся звуковая система языка должны оставаться вечно постоянными и неизменными, ибо там сказано, что «каждый звук является акустически и физиологически одинаковым» (правда, только «приблизительно» одинаковым, но всегда одинаковым) «у всех индивидуумов данного говора и времени», а также, что «звуковая система будет приблизительно одинакова у всех индивидуумов данного говора и времени». Предположим в таком случае, что в данное время имеется определенное количество индивидов данного говора, например несколько тысяч. Из этого количества умирает в течение определенного времени, например в течение года, какая-то часть, которая не изменяет общего числа индивидуумов и не может иметь ни малейшего влияния на одинаковость, постоянство и неизменяемость звуков у оставшегося подавляющего большинства индивидуумов данного племени. В это же время недостаток, причиной которого является смерть первых, вознаграждается с лихвой посредством рождения новых индивидуумов, которые, развиваясь в языковом отношении, должны в отношении своих звуков и звуковой системы ассимилироваться к уже говорящему поколению, т.е. усваивать те же самые звуки и ту же самую звуковую систему. Так как это повторяется непрерывно, то, следовательно, нет возможности выйти из заколдованного круга фонетической одинаковости. Таким образом, общество индивидуумов данного племени, становящееся более редким

193

из-за смерти, но постоянно пополняемое благодаря рождению, должно вечно употреблять одни и те же звуки.

Но опять-таки приведенные под №3 динамические законы обязательно приводят к изменению звуков, к их постепенному передвижению в определенном направлении. Крушевский посвящает целый параграф объяснению способа, каким совершаются спонтанные изменения звуков, заимствуя при этом главную мысль у Пауля (см. выше, стр. 187—188). Но эта необходимая изменчивость остается в полном противоречии с отмеченной раньше одинаковостью и неизменностью звуков.

Это противоречие совсем не должно нас удивлять; оно свойственно не только языку, но и всем областям жизни вообще. Это одно из тех основных противоречий, на которое должно опираться всякое научное мышление. Но отсюда также вытекает вывод, что как однообразие явления, так и его изменчивость не могут быть объективно подлинными, что они являются только временными логическими постулатами, а такие логические постулаты совсем не подходят для создания из них «законов» бытия и развития.

Однако разительным противоречием с предполагаемым постоянством и неизменностью звуков являются те значительные изменения, которые Крушевский отметил в течение приблизительно двух десятков месяцев в языке одного ребенка (стр. 38).

Мысль о каких-то общечеловеческих динамических «звуковых законах», об общечеловеческих «законах», выражающихся всегда в одинаковом изменении определенного звука, так глубоко засела в голове Крушевского, что заставляла его делать натяжки и связывать себя бесполезным «философствованием». Вот что мы читаем на стр. 44—45:

«Если мы видим, что один и тот же звук в двух разных языках изменяется в два разных звука, то это еще совсем не говорит против постоянства и единства звуковых законов. Это лишь означает, что то, что в двух разных языках обозначается одной и той же буквой, изменяется в два разных звука, в две разные группы физиологических работ. Но откуда мы знаем, что эта буква обозначает одну и ту же группу физиологических работ? Может быть, она обозначает две разные, хотя даже близко родственные группы. А в таком случае становится совсем понятно, что две группы, первоначально даже очень мало отличающиеся друг от друга, с течением времени могут развиться в две совершенно разные группы. Мы думаем, что именно это объясняет нам мнимое отсутствие единства звуковых законов. Можно найти различные факты, подтверждающие это предположение. Укажем на некоторые из них.

«1. Немецкому языку свойствен так называемый ротацизм, т. е. замена в определенных случаях звука S звуком R. Славянским языкам это явление совершенно неизвестно. Согласно тому, что изложено выше, мы должны предположить, что немецкая артикуляция

194

S, замененного на R, а, вероятно, также и сегодняшнее S отличается от славянской артикуляции S. Рассмотрев родство теперешнего S, заметим, что ему свойственно чередоваться (взаимно заменяться) со звуком Z: буква S произносится как Z, если она стоит перед гласной и перед ней находится гласная (gewesen), сонант (unser) или нулевой звук (Seele). Ничего подобного не знают славянские языки. Но зато в латинском, которому также свойствен ротацизм (genus – generis), мы имеем право предположить на основании надписей, что в некоторых случаях S произносилось как Z. Таким образом, в родстве теперешнего немецкого S мы можем видеть факт, говорящий в пользу предполагаемой разницы немецкого и славянского звука S»41.

Удовлетворимся одним этим примером и используем его для решительного опровержения выводов Крушевского.

Прежде всего мы спросим, должны ли мы рассматривать германский, славянский, латинский, греческий и т.д. языки как генетически родственные, т.е. как происшедшие из одного исчезнувшего языкового состояния? Кажется, что на этот вопрос мы получили бы у Крушевского утвердительный ответ. А если так, то и одно, и другое S должно было развиться из одного, однородного S, из S, являвшегося особенностью первоначального языка; а ведь Крушевский утверждает, что каждый звук всегда приблизительно одинаков у всех индивидуумов данного говора и времени (см. выше, стр. 189—190). Таким образом, это предположение разных S для немецкого, латинского славянского языков и т.д. является совершенно ненужным диалектическим упражнением и трудностей вовсе не устраняет, потому что в конце концов, продвигаясь назад, к праариоевропейскому языку или какому-нибудь иному общему первоначальному состоянию, мы встречаем одно однородное S, которое, однако, должно быть, распалось на различные звуки.

С другой стороны, это однородное немецкое S или однородное славянское S — чистейшая фикция. Разные немцы, как и разные славяне, произносят очень разные S.

Не надо, наконец, забывать и о возможности различного развития в разных языках, развития в различные стороны одного и того же звука в связи с разнообразием всего звукового устройства данного языка. Немецкое S потому могло развиться в R, что вся немецкая звуковая система была тогда совершенно отличной от славянской системы, в которой S такому изменению не подвергалось.

Что касается всякого рода «звуковых законов», как «статических» (№ 1, 2), так и «динамических» (№ 3), считаю здесь

195

необходимым высказать следующее мнение, которое является результатом довольно длительного раздумия над этим предметом.

Соблазняться открыванием звуковых законов — напрасный труд. С позиции говорящего индивидуума язык есть явление насквозь психическое. Основа всех его проявлений исключительно психическая, центрально-мозговая. Таким образом, основные «законы» даже для фонетики можно искать только в этой центрально-психической области, а не на периферии, не во внешних речевых органах. Звуковых законов нет и не может быть. А утверждение, что «изменение звука зависит от причин чисто физических» (стр. 54), что существуют «общие звуковые законы, точнее говоря, законы физиологические», равно общие, постоянные и неизменные, как законы физические или химические, звуковые законы, «по своей природе ничем не отличающиеся от законов физических или химических» (стр. 60), — подобные утверждения являются следствием недостаточного понимания природы языка, трактовки языка в оторванности от человека.

«Звуковые» или «тоновые законы» возможны только в акустике, но не в языкознании. Понятые таким образом «звуковые законы», «звуковые законы» с акустической точки зрения, являются частным случаем общих законов движения материи в ее различных разновидностях. Даже в области физиологии не может быть речи о «звуковых законах», а тем более там, где основой является психическое движение, психология.

Покончив таким образом с «законами» Крушевского, касающимися фонетической стороны языка, перейдем сейчас к разбору содержания «законов развития языка» (№ 4). Закон этот сформулирован Крушевским, как «стремление к полному общему и частному соответствию мира слов миру мыслей».

Как я уже упоминал выше (стр. 192), мысль, высказанная таким образом, никогда не может быть законом, в лучшем случае она может быть констатацией стремления к идеалу, к идеальному состоянию. Это мог бы быть только стимул (stimulus) развития языка, но не закон этого развития. Он мог бы быть подобным стимулом, если бы содержание таким образом сформулированной мысли соответствовало бы действительности.

Дело заключается, однако, в том, что эта мысль совершенно ложна и что свое субъективное впечатление Крушевский навязывает языку в качестве объективного двигателя его развития. Между тем такой двигатель развития невозможен вовсе. Упрощение языковых форм, наличие в языке однородных типов, большее соответствие формы и содержания, слов и мыслей осуществляется не в результате стремления к заранее намеченной цели, а только для облегчения процесса речи, как простое подсознательное мнемотехническое средство, как стремление к устранению излишней работы. Таким образом, здесь действуют простые эгоистические и альтруистические побуждения, стремление к облегчению,

196

с одной стороны, умственного развития индивидуума, а с другой — общественной жизни. А если при этом язык частично приближается к указанному Крушевским идеалу, то это лишь непроизвольное, случайное явление и с подлинной причиной изменений ничего общего не имеет. Постоянное стремление к соответствию мира слов миру мыслей, представляющее главную задачу языкового «призвания», напоминает «горсть предначертаний, брошенных сверху народам». Это может выглядеть очень красиво в поэзии, но совсем не к лицу позитивному исследователю, каким был и старался быть Крушевский.

И какое при этом разительное противоречие! В параграфе 97 на стр. 140 Крушевский выступает как решительный враг телеологии и не хочет допустить, чтобы человек, — существо, обладающее способностью соединения представлений, — уподоблял отдельные слова определенному образцу или типу и связывал их, таким образом, по значению с целой семьей других слов для облегчения себе работы мысли, работы психической. Следовательно, здесь язык только понятие, только нечто вроде «духа земли» или «духа времени» и стремится постоянно и непоколебимо к гармонии между миром слов и миром мысли.

В точных науках мы привыкли к законам, основанным на точной функциональной связи двух величин или двух понятий, двух идей. Крушевский хотел своими законами сделать лингвистику точной наукой. Позволю себе утверждать, что и без законов Крушевского лингвистика находится на пути к точности. А эти законы не могут придать ей точности, потому что вовсе законами не являются и быть ими не могут. Крушевский не только не открыл законов столь точных, столь неизменных, какими являются законы физики или химии (стр. 60), но и вообще не открыл никаких законов в языке. То, что он преподносит в качестве закона, является либо необходимым условием всякой научной работы над определенным предметом, либо лишено точно определенного содержания.

Из этого нельзя еще сформулировать обвинительный акт, потому что открытие законов относится к наиболее трудным задачам науки. А самообольщение в отношении значительности своих мыслей свойственно подавляющему большинству ученых.

Крушевский доказал, что то, что называлось законом, законом никогда не было; и хотя ему самому не удалось получить существенных законов, однако он прокладывал дорогу к их открытию другим. Его критическая работа и его попытка создать взамен что-то позитивное навсегда останутся его заслугой.

Мы также должны признать, что и обобщения Крушевского, окрещенные им «законами», небесполезны для науки. На эти аксиомы, на эти постулаты, на подобный способ формулирования частных законов нужно было обратить внимание, нужно было

197

об этом напомнить. Крушевский именно это и сделал, положив в основу своей книги целостный философский взгляд на языковые явления.

Мое суждение об «Очерке» Крушевского может показаться слишком острым, слишком беспощадным, но его нужно оценивать, соотнося с претензиями автора. Если бы автор поставил перед собой более скромную задачу и не считал бы себя предвестником новой лингвистической эры, то и суд критики был бы несравненно мягче.

***

10. Желая сделать свой труд доступным европейским ученым, Крушевский перевел его с некоторыми сокращениями на немецкий язык, дав ему значительно более скромный, но все-таки еще слишком претенциозный титул «Prinzipien der Sprachentwicklung», и прислал его Ф.Техмеру для опубликования в «Internationale Zeitschrift für allgemeine Sprachwissenschaft».

В первом томе (1884) было напечатано вступление (Einleitung), а также содержание всех разделов (Vorläufiger Ueberblick über die Ergebnisse), во втором томе (1885) разделы 1 и 2 (§ 1—8), в третьем томе (1886) разделы 3, 4, 5 и 6 (§ 9—55), в пятом томе (1889, 1890) разделы 7-10 (§ 56-105)42.

Конечно, к этому немецкому переводу должны быть отнесены те же критические замечания, что и к русскому оригиналу.

11. Свою научно-литературную деятельность Крушевский завершил работой на польском языке «Przyczynek do historyi pierwotnych samogłosek długich», напечатанной в «Pracach filologicznych» (I, 91—101) и представляющей собой изложение труда Г.Остгофа «Die Tiefstufe im indogermanischen Vocalismus».

После вступительных замечаний общего характера Крушевский дает краткое понятие о существе исследований Остгофа, результаты которых, по моему мнению, еще недостаточно убедительны. В конце этой статьи Крушевский прилагает интересный славянский материл (стр. 97—101).

***

Еще раз бросим взгляд на всю научную деятельность Крушевского в области языкознания, или лингвистики.

В Казань Крушевский прибыл в 1878 г. с довольно узкими и неточными, хаотическими и недостаточно между собой связанными лингвистическими знаниями. Зато его силой было

198

философское образование. Данные логики и английской психологии он основательно переработал и усвоил на пользу своей богато одаренной умственной организации. А с такими средствами можно соблазниться на серьезные дела и с легкостью прийти к переднему краю любой науки, занимающейся исследованием человека. Как в Варшаве, благодаря влиянию профессора Троицкого и самостоятельному изучению философии, Крушевский достиг ясного взгляда на основные философские проблемы, так и в Казани, благодаря встреченному там руководству, а также умелому чтению лучших лингвистических трудов и рассуждений, он за короткое время образовался в этой отрасли знания столь всесторонне и столь основательно, что вскоре мог опереться на собственные силы и занять место в ряду самостоятельных исследователей человеческой речи.

Однако, если отличная философская подготовленность облегчала Крушевскому быстрое проникновение в суть дела и быстрое усваивание общих данных языкознания, а также замечательную формулировку высказанных мыслей, то та же философская подготовленность при врожденной склонности интеллекта Крушевского к обобщениям вызывала иногда слишком быстрые преждевременные обобщения без достаточного фактического основания. Если для Крушевского, при силе его ума и при богатстве его идей, это не было еще слишком опасным, то во всяком случае на его окружении, на некоторых молодых казанских ученых, занимавшихся тогда лингвистикой, это должно было отозваться неблагоприятно и даже вредно. По меньшей мере на некоторое время это отвлекло их от кропотливых, но фактических исследований, маня к легкому, требующему небольшой работы производству бесплодных обобщений разного калибра. Но за эти грехи других Крушевский ответственным быть не может.

В течение нескольких лет своей научной деятельности Крушевский не проложил никакого нового направления в науке (при столь коротком времени для этого нужна была бы либо необычайно счастливая случайность, или же необычно гениальная голова), не высказал новых истин, но сумел известным уже истинам придать ясную и логическую форму. Частично под влиянием научного руководства в Казани, а главным образом благодаря свойственной ему трезвости ума он остановился на более редких и не пользовавшихся тогда особо большой популярностью направлениях и научных стремлениях.

Так, он считал намного более важным исследовать новые языки, доступные нашим наблюдениям, чем описывать языки, ныне уже не существующие и сохранившиеся только в письменных памятниках. Хотя подобный взгляд очень долго в глазах большинства ученых казался диким, однако он вовсе не является новым. Одним из его решительных приверженцев был еще Лейбниц, как видно из его высказывания, взятого Крушевским как девиз

199

(motto) «Очерка науки о языке»43. Этот же крен к преимущественному исследованию новых языков господствовал тогда в Казани. Так как я имел дело главным образом с русскими, я стремился направить их ум так, чтобы они задумывались над их родным языком, доступным им со всех сторон, и не могу сказать, чтобы это всестороннее исследование языка совсем ясного, языка, представляющего комплекс живых фонетических и технических фактов, не привлекало бы новых адептов к нашей науке. Крушевский также упражнял свою наблюдательность под моим руководством главным образом на русском языке; кроме этого, он старался затем так же всесторонне познакомиться с французским языком. Мне кажется, что именно это помогло ему выработать в себе взгляд на природу языка.

В языке каждого племени и времени Крушевский очень строго различал результаты работы разных периодов развития, разные наслоения в фонетическом и формальном составе языка. Это — применение категории времени, применение хронологии в том виде, как это вообще делают науки естественные и общественные — геология, биология (зоология с ботаникой), антропология и т.д. Крушевский сам по себе правильно понимал «развитие»; кроме того, в применении к лингвистике он постоянно слышал об этом в Казани, потому что понятие развития всегда было там основой лекций в области общего языкознания и сравнительной грамматики.

Некоторые важные лингвистические понятия Крушевский сформулировал очень удачно и дал им новые названия. Сюда прежде всего относятся «морфологическая ассимиляция» и «морфологическая абсорбция» (см. выше стр. 156, 158 и след.).

Вероятно, более точному объяснению Крушевским языковых явлений мешало убеждение, что язык состоит из двух в своей основе разных стихий, что он сложен из двух сторон, что он является соединением двух рядов явлений. «Язык представляет собою нечто, занимающее в природе совершенно особое место: соединение явлений физиологическо-акустических, управляемых физическими законами, с явлениями подсознательно-психическими, которые управляются законами совершенно другого рода»44. От этого «дуализма» он не отступил до конца, потому что невозможно за столь короткое время основательно переменить свои научные убеждения. Но понятие дуализма в языке укоренилось у ученых так глубоко, до мозга костей, что никто не может быть за него лично ответственным. Со временем, конечно, нужно будет согласиться, что язык — явление насквозь, однородно психично-

200

общественное. Но пока этот монистический взгляд окончательно не победит, работы на основе дуализма не перестанут быть ценным приобретением для науки.

В связи с дуалистическим взглядом находится тезис Крушевского о том, что языкознание является естественной наукой в отличие от исторических наук (см. выше, стр. 168), что могло быть только результатом рассматривания человеческой речи в оторванности от человека, а также без учета социальной или общественной связи говорящих людей.

***

Обычно в подобных случаях принято кратко разделываться с покойным. Это очень правильно, потому что слишком настойчивое обращение к чужим могилам парализует свободу движений и плодотворное продвижение вперед. Отступления от этого обычая случаются разве только в исключительных случаях.

Следовательно, каждого удивит столь обширное посмертное воспоминание о человеке, который к перворазрядным звездам науки не принадлежал и никаких переворотов не совершал. Пусть автора этого воспоминания оправдает его неспособность кратко и связно представлять дело, а кроме того, его личное отношение к умершему. С объективной стороны редакция «Prac filologicznych» может оправдаться замечанием, что поскольку она не дала сразу после смерти короткого некролога этого поистине необычайного лингвиста, то сейчас она считает своим долгом дать более подробную картину его жизни и научной деятельности.

Что же касается меня, то таким способом я хотел отдать дань, человеку, к которому я питал по-настоящему дружеские чувства. А так как я враг лести по отношению к мертвым, враг принципа «de mortuis aut bene, aut nihil» и придерживаюсь противоположного мнения, «de mortuis aut verum, aut nihil», следовательно, я и дал критику трудов Крушевского совершенно так, как я бы это сделал при жизни покойного. Строго придерживаясь правды, говоря прямо, я оказал действительную почесть человеку, который тоже всегда стремился к правде.

Если этот человек в своем стремлении к правде и не сделал настоящих открытий, если он не создал новых бесспорных комбинаций понятий, то не надо забывать, что он стремился к этому и желал это сделать на научной основе, a «in magnis voluisse sat est»…

Если он остановился в начале пути, вина не его — это вина его слабого организма и враждебных обстоятельств. Я уверен, что если бы он жил дольше и был бы в добром здоровье, если бы у него было достаточно времени и он не потерял бы желания заниматься лингвистикой, он сделал бы в ней очень много. Ум, вооруженный столь основательным философским образованием,

201

с таким стремлением к углублению в суть вещей, к систематизации, должен был бы, конечно, создать что-то прочное и основательное. А так как у него была отвага отбрасывать ненужные детали, он никогда не завязнул бы в мелочах, охватывая всегда обобщающим взглядом целые области фактов, подмечая в них общность и путеводные идеи.

Все это было бы, если бы, если бы и если бы... Но то, что случилось, заставляет нас оплакивать еще один случай преждевременного истощения сил, суливших блестящие надежды. Это больно, но неизбежно.

Неприятна и удручающа роль человека, рассказывающего о жизни и работах покойного над его свежей могилой, роль, которая уже не один раз была моим уделом. Еще недавно в своих воспоминаниях я был спутником тени другого труженика науки, Юшкевича. Пусть последний раз мне выпадает необходимость выполнить эту грустную обязанность45.

Примечания:

1. Сразу после окончания университета, летом 1875 г., Крушевский поехал на несколько недель за границу в клинику доктора Червинского в Фюрстенгоф (в Штирии) для лечения бронхита и нервной раздражительности. Однако это не имело никакого влияния ни на его служебную карьеру, ни на ход его научных занятий.
2. Вот что он писал мне о своей малой подготовленности: «Со страхом я заметил, что о многих вещах из программы, помещенной в «Отчете», не имею ни малейшего представления». (Письмо от 5/17 июня 1877 г.). «В Вашей программе много вещей, о которых я едва имею представление, много и таких, о которых совсем его не имею». (Письмо от 25 марта 1878 г.). «... Тему диссертации можно выбрать только тогда, когда являешься как бы хозяином своей науки; у меня пет надежды, что в языкознании я скоро почувствую себя как дома, не говоря уже о том, что в Троицке я не мог бы писать из-за отсутствия книг и руководителя». (Письмо от 10/22 июня 1878 г.).
3. О способе ведения этих практических занятий говорит сам Крушевский в своем «Отчете о занятиях сравнительным языкознанием за время от 5 декабря 1878 года по 1 октября 1879 года», напечатанном в «Известиях Казанского имп. университета».
4. Господин L.К. (Л.К.), умерший в 1890 г. Леонард Колмачевский, профессор западноевропейской литературы вначале в Казани, а потом в Харькове, автор некролога о Крушевском в «Русском филологическом вестнике» (Варшава, 1888, № 1, стр. 70—75), то ли из-за недостаточного ознакомления с предметом, о котором пишет, то ли умышленно извращая факты, утверждает, что Крушевский получил в Казани только материал.
5. Эту свою зависимость от других признавал и сам Крушевский — как в предисловиях к своим трудам, так и в разговорах и частных письмах. Так, например, в письме, написанном мне еще 28 марта (9 апреля) 1885 г., он говорит: «Я свято верю в направление и метод, которыми Вам обязан, и не только Хануш и Малиновский, но и никто никогда меня не убедит в том, что путь, который Вы открыли и по которому я пошел, неправильный». Здесь есть, конечно, переоценка значения направления и метода; этот путь я не открыл, а, может быть, только применил в широком масштабе в общении с теми, которые у меня учились.
В дальнейшем я постараюсь показать, насколько мысли Крушевского следует считать его собственными и насколько они были только дальнейшим развитием или более ловким формулированием того, что он заимствовал у других.
В связи с этим я не могу воздержаться от общего методологического замечания. Подобную передачу ученикам всех своих идей и обобщений, не опубликованных и не обоснованных в печати, как это я имел обыкновение делать в большом масштабе, необязательно считать полезной: кто знает, не является ли это вредным. Я это говорю совсем не с эгоистических позиций, потому что эгоизм и боязливое оберегание «своей собственности» должны отступить перед более высокой задачей — облегчить другим умственную работу. И если я говорю о вредности, то делаю это с позиций именно этих других, т.е. с позиций учеников. Получив столь легким способом, во время беседы и т.п., не только материал для мышления, не только метод и общие указания, но и окончательные результаты мышления, они начинают пренебрегать тем, что им так легко досталось, а с другой стороны, избегают задач, для решения которых одно только обобщение не является достаточным, а требуется также кропотливое сопоставление фактов и детальная проверка. В то же время выполнение таких конкретных работ, несомненно, имеет ценность для каждого индуктивного исследователя. Наконец, такое слишком легкое накопление в голове обобщений ведет обычно также к излишней и ненужной самоуверенности.
6. Одна из них, выбранная им самим, «Об „аналогии" и „народной этимологии"» была напечатана в «Русском филологическом вестнике» (1879, II); вторая же, заданная факультетом, об окончаниях склонения существительных в русском языке в сравнении с соответствующими окончаниями родственных языков, не представляющая ничего самостоятельного, кроме самой формы изложения, не была совсем обработана для печати.
7. Этот курс общего языкознания был более или менее идентичен с только что названной докторской диссертацией Крушевского.
8. По конспекту курса Бругмана, прочитанного в Лейпцигском университете, сделанному Ханушем и переданному мною в рукописи Крушевскому.
9. Он напечатал по-польски только маленькую статью в «Pracach filologicznych», о которой речь ниже.
10. Ср. А.Александров. Наблюдения по патологии речи. Отдельный оттиск из «Русского филологического вестника». Варшава, 1888 стр. 5-6.
11. «Намного важнее кажется мне то, что в статье, посвященной польскому склонению, Б. де К. берет слова такими, как они есть, и не выделяет, в зависимости от исторических обстоятельств, фиктивные темы и окончания, а морфологическими частями слова признает только такие звуковые комплексы, которые такими могут быть признаны в настоящем состоянии языка» (Кpушeвский. Очерк науки о языке, стр. 7).
12. Вероятно, у меня вскоре будет возможность вернуться к этой проблеме и привести место, выброшенное Шлейхером. Здесь это слишком далеко увело бы нас от главного предмета.
13. Дополнение к этой чрезвычайно остроумной этимологии Крушевский дает в «Pracach filolog.», I, 97 Крушевский представляет эту этимологию только как домысел, как предположение; между тем она кажется мне в целом убедительной. (Сейчас, в 1902 г., она мне кажется не совсем убедительной)
14. Содержание работы я передаю свойственным мне образом, не придерживаясь ни примеров, ни способа изложения самого Крушевского. Однако cуть вещей остается неизменной.
15. Историю образования и развития этих мыслей я изложил кратко в «Некоторых отделах сравнительной грамматики славянских языков». Варшава. 1881, стр. 74—76=«Русский филологический вестник», V, стр. 338-340.
16. Ответ г. Brückner'y, стр. 5=«Русский филологический вестник», VII. 1882, стр. 139.
17. «Über die Lautabwechslung». Kasan. 1881, стр. 28-32.
18. Настоящей же причиной отказа было, как мне кажется, то, что «теория чередований» вводила в фонетику новую основу исследования, а новых основ подавляющее большинство ученых боится как огня. Вводя новые основы, нужно много переделать, много думать, а думать не каждому хочется .
19. В. Радлов в работе «Die Lautalternation und ihre Bedeutung für die Sprachenentwicklung, belegt durch Beispiele aus den Türksprachen» (Abhandlungen des fünften internationalen Orienlalisten-Congresses gehalten in Berlin im September 1881. Berlin, 1882), посвященной применению выводов Крушевского к тюркским языкам, исправляет «Lautabwechislung» на «Lautalternation», альтернации первой категории называет, вслед за мной, «Laut-Divergenz», «Divergenten», второй — «Laut-Compensation», «compensante Laute» (термин, мне кажется, не совсем удачный), третьей — «Correlation», «Correlative».
20. «Очерк науки о языке». Казань. 1883, стр. 104—105. — «Prinzipien der Sprachentwicklung» (Intern. Zeitschrift für allgem. Sprachwissenschaft von F.Techmer, III. Leipzig, 1886, стр. 182).
21. В примечании Брюкнера ошибочно написано «der Verf.» вместо «der Ref.» (Referent).
22. Этим предположением о недобросовестности проф. Брюкнер почувствовал себя неприятно задетым. Действительно, это предположение очень неприятно, и поэтому я охотно от него отступаюсь. Но проф. Брюкнер не только в этом случае вызывает подобные мысли загадочным способом трактовки работ, о которых он говорит. Даже в своем новейшем труде, импонирующем в отношении как содержания так и объема, «Geschichte der polnischen Literatur» von Dr. A. Brückner... (Leipzig, 1901. стр. VI + 628), он не отступил от этой довольно-таки оригинальной привычки. Так, например, на стр. 539 он говорит, между прочим: «noch zuletzt. 1900, gab die Akademie eine Sammlung von über 1700 litauischen Volksweisen heraus, einen wahren Schatz für Volksmelodien überhaupt, bearbeitet von Musiker Noskowski». Конечно, он подразумевает здесь «Melodje litewskie», собранные покойным ксендзом Антонином Юшкевичем, обработанные покойным Оскаром Кольбергом и покойным Изидором Коперницким, и в конце концов обработанные, отредактированные и изданные Зигмундом Носковским и Яном Бодуэном де Куртенэ, ч. I. Краков, 1900 (XLIV, 247 стр.). Итак, фамилия человека, который больше всего имеет заслуг здесь и который всю свою жизнь посвятил собиранию проявлений умственной жизни литовского народа, фамилия человека, без которого все это издание было бы невозможно, фамилия ксендза Антонина Юшкевича, по мнению профессора А. Брюкнера, не заслуживала упоминания. Странная забывчивость и... «профессорская рассеянность»! (Примечание сделано в 1902 г.).
23. Но то, что старое знакомство господина Брюкнера с «морфологической абсорбцией» немного подозрительно, доказывают следующие слова из другого краткого отзыва о работе Крушевского «Лингвистические заметки» — из рецензии, помещенной в том же самом томе «Archiv'a» (V, стр. 331): «Endlich spricht der Verfasser von der Wichtigkeit der „morphologischen Absorption"; mir ist aber nicht klar, was damit gewonnen wird».
24. То, что подобное заглавие было бы совершенно уместно убедить может нас хотя бы только перечисление заглавий отдельных разделов: Вступление (стр. 1 — 9). I. — Простейший анализ речи. Разные ее элементы и их природа (стр. 10—13). II. 3вуки и их законы (13—26). III. История звуков и звуковых сочетаний (27—53). TV. О господствующих взглядах па звуковые законы (53—64). V. Слова (64—69). VI Обособление (изоляция) морфологических элементов слова и их характер (69—85). VII. Факторы деструктивного характера (86—97). VIII. История морфологических элементов слов (07—107). IX Синтез морфологических элементов n слово и слов в язык (108—125). X. История слов (126—148). Мы видим, что речь идет почти исключительно о «слове» и его составных частях. Что касается тезисов («Положения»), то в докторской диссертации Крушевского они сводятся только к очень краткому содержанию самой диссертации.
25. H.Paul. Principien der Sprachgeschichte. Halle, 1880, стр. 26.
26. «Очерк», стр. 9. — Можно сомневаться в возможности развития этой Крушевским в его лекциях до его знакомства с книгой Пауля. Ни курс антропофоники и фонетики русского языка, ни элементарный курс санскрита вместо с переводом и объяснением текстов не подходят к развитию подобных мыслей: а ведь только такие курсы читал Крушевский в 1880 г. в первой половине 1881 г., до того, как прочел книгу Пауля. Таким образом, здесь память подвела Крушевского.
27. Н.Paul. Principien, стр. 29-30.
28. Сюда относится также §97 (стр. 136-140), где автор излагает, что такое так называемая «народная этимология», но излагает слишком поверхностно и во всяком случае хуже, чем в своей работе, посвященной исключительно этому предмету. Ошибочным является уже утверждение, что «народная этимология» «не касается слов, принадлежащих к каким бы то ни было системам такого рода, как склонение или спряжение» (стр. 137).
29. Одним из доказательств этого стремления к точной формулировке и ясному изложению является также весьма похвальная привычка Крушевского в конце каждого раздела кратко излагать в нескольких словах его содержание. Этот способ неизмеримо облегчает ориентировку во всей работе.
30. Выражение «центр» не является здесь удачным, потому что если все будет центром, то невольно напрашивается вопрос: а где же периферия?
31. Этому опять противоречит признание на стр. 71 за начальными звуками корня фонетической изменчивости, правда, почти никакой («ничтожной»), но все-таки изменчивости.
32. H.Pаul. Principien der Sprachgeschichte, 1880, стр. 29; 2-te Aufl., 1886, стр. 22.
33. И уж совсем независимо от всяких наблюдений и прямо с потолка взяты фантастические описания постепенных изменений звуков во времени, для нас целиком недоступных (стр. 90). Подобные мечтания совсем не к лицу поклоннику английского позитивизма.
34. То же мнение высказывает Крушевский уже в своей брошюре «Ueber die Lautabwechslung», стр. 35: «Gibt es gewisse Lautgesetze, die für alle Zeiten und alle Sprachen unbedingt massgebcnd sind? Unzweifelhaft aribt es solche; das dürfen wir schon a priori annehmen, da es unmöglich ist, das «die Sprache als solche» etwas Gesetzloses sein kann. So «müssen» z. B. in allen Sprachen und zu allen Zeiten palatale Vocale die ihnen vorangehenden Consonanten palatalisieren...» Что касается этих «für alle Sprachen und alle Zeiten massgebenden Lautgesetze», см. ниже, стр. 195.
35. Понятие такого «цемента» Крушевский взял у нижеподписавшегося. Ср. И.А.Бодуэн де Куртенэ: 1) Подробная программа лекций в 1877—78 уч. г., 1881, стр. 87, 149—150; 2) Глоттологические заметки, 1877, стр. 4—10; 3) Резья и резьяне («Славянский сборник», III), стр.320—326.
36. Доктор, умирающий и мертвые (Oeuvres posthumes d'Alexandre Herzen. «Сборник посмертных статей Александра Ивановича Герцена». Издание второе. Genève — Bâle — Lyon, 1874, стр. 245).
37. Выражение «единица» не является здесь подходящим. Может быть, лучше было бы сказать: «составная часть», «непосредственная составная часть» и т.п.
38. “Pricipien…”, стр. 46-49=изд. 2, стр. 51-53.
39. Ту же неточность и колебания мы встречаем также в некоторых других местах книги Крушевского; например, он употребляет «вообще говоря», «в большинстве случаев» (стр. 72) там, где следовало бы выражаться, совершенно точно и решительно.
40. Ср. то, что сам Крушевский говорит на стр. 33.
41. Этот же пример и то же объяснение дает Крушевский в «Über die Lautabwechslung», стр. 35—36, только там на месте немецкого S и славянского S выступают S латинское и S греческое.
42. По желанию покойного Техмера я взялся за корректуру этой очень ценимой им работы Крушевского (с третьего тома).
43. «Das Studium der Sprachen darf keineswegs von anderen Grundsätzen geleitet werden, als die Studien der Wissenschaften überhaupt. Warum mit dem Unbekannten statt mit dem Bekannten anfangen? Wir halten uns doch an die Vernunft, wenn wir mit dem Studium der neueren Sprachen anheben».
44. «К вопросу о гуне», стр. 5; «Ueber die Lautabwechshmg», стр. 6.
45. Самые лучшие, ибо наиболее правдивые и сердечные посмертные воспоминания о Крушевском написал, насколько я знаю, его коллега и один из моих бывших учеников, доцент (ныне ординарный профессор) Казанского университета, Василий Богородицкий, в казанской газете «Волжский вестник», 1887, № 288, 4/16 ноября. Один из друзей покойного и его семьи, наблюдавший за его страданиями и многолетней борьбой со смертью, поместил о нем продиктованную искренним сочувствием посмертную заметку в № 47 петербургского «Края» («Kraj») от 20 ноября / 2 декабря 1887 г. В журнале «Русский филологический вестник», издаваемом под редакцией А.И.Смирнова, Варшава, 1888, XIX, г. L. К. (Л. К.) (Леонард Колмачевский, см. выше, стр. 149), напечатал почти совершенно верную внешне биографию Крушевского, довольно удачно характеризуя его научную деятельность. Жаль, что, подсознательно или же нарочно желая придать другой оттенок отношению покойного к близким ему в научном отношении людям, уважаемый господин L. К. вплел в свою статью несколько фальшивых деталей.
Наконец, вот образец того, что писали некоторые варшавские газеты:
«В Казани недавно умер профессор университета, Николай Крушевский. Родился в Варшаве (!) в 1840 году (!), учился в местных школах (!). Завершив высшее образование, уезжал на некоторое время за границу (!) учиться в области языкознания. Работал над санскритом (?) и фонетикой (?). Некоторое время (?) был доцентом (NB) в Казани и сотрудником (?) «Gońca russkiego» (!?). Несколько работ напечатано в Варшаве (NB). Здешние газеты (!?) поместили несколько его критических статей (!?)». («Kurjer warszawski», 30 listopada 1887, № 331).
Что слово, то ложь! Не лучше ли было ограничиться молчанием или, в лучшем случае, несколькими начальными словами, до первой точки?

Оглавление



Главная страница сайта
 
Ученые КЛШ
 
      Труды
        И.А.Бодуэна
        де Куртенэ
      О Бодуэне
        де Куртенэ
      Материалы
        Бодуэновских
        чтений
      Интернет-
        ресурсы
   

    Новости | Персоналии | История | Материалы | Контакты | О сайте | Письмо web-мастеру